Иван Шамякин – Знамена над штыками (страница 6)

— О-го! — и тем привлек общее внимание.

Откуда-то сбоку — Пилипок сразу и не увидел его — подошел молодой офицер в накинутой на плечи шинели, с забинтованной рукой, которую держал на повязке — пестром платке, и, удивленно оглядев мальчика, произнес:

— Что это? «Явление Христа народу»? — И нервно засмеялся.

— Прапорщик Докука! — упрекнул его высокий светловолосый офицер, который поднялся из-за стола, застегнул на все пуговицы гимнастерку, туже перетянул ремень с блестящей пряжкой.

Пилипок почувствовал, что это, видимо, самый главный, хотя за столом сидели офицеры, выглядевшие значительно старше, один из них был совсем седой.

— Перебежчик. Из-за линии фронта. Говорит, немцы подтягивают артиллерию, — докладывал между тем начальник караула.

Пилипок понял, что наконец он все же добрался до своей цели, и сразу осмелел, взбодрился, вспомнил все дядины наставления. Прервав офицера, стукнул вилами об пол (в этом блиндаже даже был пол), словно прикладом винтовки, и громко, по-солдатски стал рассказывать все по порядку — как копали картошку, как приехали немцы, а потом привезли батареи, как его дядя сказал: «Вот если бы передать нашим!» И про болото помянул, что по нему можно пройти, что окопов там нет. Только о себе — о том, как он добивался, чтоб дядя отпустил его сюда, — Пилипок ничего не сказал, постеснялся, пусть думают, что все сделал дядя.

Но седой офицер похвалил его:

— Молодчина! Ишь какой молодчина!

Его поддержал высокий офицер, он подошел, положил руку Пилипку на плечо:

— Господа! Мало сказать — молодчина! Будем смотреть грубже. Разве перед нами не ярчайший образец патриотизма русского народа? Солдат японской войны…

— К вашему сведению, господин капитан Залонский, здесь народ белорусский, — перебил его офицер с перевязанной рукой; он, ссутулясь, шагал по блиндажу, то и дело поводя плечами, вскидывая сползающую шинель, скорей всего у него болела рука, потому что говорил он словно сквозь зубы, морщась.

— Тут все славяне. И православные, — примирительно сказал седой офицер.

Пилипок ловил каждое слово, и хотя не все понимал, но слова запомнил хорошо. Все происходившее было уж очень необычно, и та ночь запомнилась на всю жизнь.

— Нет, господа, это тот случай, о котором должна знать вся Россия. Если сведения, которые принес этот паренек, подтвердятся, уверяю вас — я постараюсь…

Прапорщик Докука взял из рук Пилипка вилы и ткнул ими в потолок:

— Человечество было счастливо, когда воевало вот таким оружием.

— Кстати, братец, как тебя зовут? — ласково спросил Залонский у мальчика, взял из рук прапорщика вилы и тоже с любопытством оглядел их.

— Пилип Жменька.

— Как? Как?

— Жменька, господа офицеры, по-русски — горсточка, — объяснил Докука.

— Горсточка? Серьезно? Любопытно, черт возьми!

— «Жменя» — древнее славянское слово. Русскому высокообразованному дворянству это следует знать…

— Прапорщик Докука! Если вы еще раз подобным образом отзоветесь о русском дворянстве… — возмущенно вскочил усатый краснолицый офицер.

— Господа!.. Господа!.. — остановил их Залонский. — Не забывайтесь, пожалуйста… Ротмистр Ягашин! У вас в планшете трехверстка. Давайте лучше посмотрим, где немцы ставят батареи.

Залонский вернулся к столу, отодвинул стаканы, игральные карты. Усатый достал трехверстку, разложил ее на столе.

— А ну давай, брат Жменьков, ближе, — пригласил Залонский.

Пилипок не сразу сообразил, что офицер так произнес его фамилию.

Офицерские головы, седые, русые, черные, как у усатого, склонились над столом. Все вдруг стали серьезные, озабоченные и как будто встревоженные.

Водили по карте пальцами, спичками. Пилипок удивлялся, слыша, как они читают знакомые названия. Расспрашивали о Соковищине, Косяках, Паперне, сколько хат, как они расположены, глубокая ли речка, какой вокруг лес, возмущались, что карта старая, не все на ней есть. Спорили:

— Это вот здесь, на высоте сто двенадцать.

— Нет, господа, мальчишка говорит, что возле дороги. А дорога вот тут.

Пилипок сперва только отвечал на вопросы. А тут разрешил себе разъяснить господам офицерам, что батареи разместились не на высотах, — на холмах они были бы видны, как блоха на пупе (вспомнил дядину поговорку), — а укрылись в ложбинах за лесками. Рассмешил Залонского.

— Да ты, брат, просто прирожденный стратег. Когда-нибудь станешь отличным бомбардиром, — сказал штабс-капитан.

Сначала мальчик слушал тех, кто, склонившись над картой, говорил о военных делах иногда понятно, а иногда будто на чужом языке. А потом две вещи стали отвлекать внимание Пилипка. Во-первых, небольшая картина на стене блиндажа, над деревянным диванчиком. Он сразу же увидел ее, но было не до того, чтобы разглядывать стены, а потом случайно на ней остановился его взгляд. На картине была нарисована голая женщина. Пилипка это поразило больше, чем все, что он здесь видел. И смутило.

Он стеснялся смотреть в ту сторону, боялся, кто-нибудь из офицеров заметит, что он все же изредка тайком на нее поглядывает — неведомая сила, нечистая сила тянула его глянуть на эту срамоту.

Отвлекал внимание от офицерского разговора и прапорщик Докука. Фамилия смешная, и сам он какой-то странный. Может, потому что раненый и у него болит рука? Одни он не подошел к столу, не принял участия в обсуждении того, что сообщил Пилипок. Ходил по блиндажу, подергивал плечами, изредка кашлял и что-то бубнил себе под нос — кажется, читал стихи, но какие-то непонятные, не такие, какие учил на память Пилипок (он уже две зимы ходил в школу).

Офицеры расспрашивали мальчика, какие с виду орудия тех немецких батарей, и спорили об их калибре, а Докука в это время говорил:

— Затоплю камин. Буду пить. Хорошо бы собаку купить, — и, вздохнув, повторял: — Хорошо бы собаку купить…

Пилипка эти слова удивили и даже немного рассмешили. Он не знал, что такое камин. У них говорят комин, но топят печь, а не комин. [1] А кроме того, странное желание — купить собаку. На кой черт ему на войне собака? Да еще покупать. Их, собак-то, и задаром сколько хочешь.

Штабс-капитан Залонский долго расспрашивал о болоте, о дороге, по которой шел Пилипок: сможет ли пройти кавалерия?

Пилипок начал было рассказывать про пана и мужиков, как пан хотел обмануть людей с этим болотом, а крестьяне тоже не дураки, не поддались, но вовремя спохватился, вспомнив, что офицеры — тоже паны. Да и Докука помешал, спросив как будто вежливо, но язвительно:

— Господа офицеры, неужто никому из вас не пришло в голову, что перед нами человек, совершивший патриотический подвиг, что он мокрый по пояс шел по болоту, а на дворе октябрь?

Остальные офицеры недружелюбно взглянули на Докуку, а Залонский засуетился, словно ему стало неловко:

— Да, да, конечно… — и крикнул в сторону двери: — Караульный! Фельдфебеля! — А потом сказал Пилипку: — На, брат, от простуды выпей.

Он налил чашку зеленого и густого, как мед, напитка, сунул в руки плитку в золоченой обертке: такие конфеты Пилипок видел только однажды в местечковой лавке, куда ездил с отцом еще до войны. Напиток обжег все внутри. Зашумело в голове. Шоколадку было жалко портить, очень уж она красивая. Но офицер потребовал:

— Ешь, ешь…

От вина и шоколада стали слипаться веки. До сознания уже доходили не все слова. Он не услышал, кто что сказал, но встрепенулся от возмущенного, хотя и негромкого крика Докуки:

— Вам хочется крови? Больше крови? Это не война, это бойня! Резня!

— Вы молокосос, прапорщик, — злобно шипел черный и усатый ротмистр Ягашин. — Берите пример с этого крестьянского мальчика! — указал он на Пилипка. — Поучитесь у него!

— Господа, господа, — успокаивал штабс-капитан Залонский. — Постыдитесь! У прапорщика — нервы… Он зря не лег в госпиталь. Мы ценим ваш патриотический поступок, прапорщик Докука. Но вам следует полечить… руку и… нервы.

— Я лягу, господа. Я лягу, — вдруг подчинился прапорщик, кутаясь в шинель: его знобило, хотя в блиндаже было жарко. Он попросил: — Налейте мне…

Ночевал Пилипок в солдатской землянке, тесной и сырой, где вповалку на прелой соломе спало человек двенадцать. Туда его привел заспанный фельдфебель. По приказу штабс-капитана он дал мальчику новые портянки и старые штаны. Сапог не дал, хотя штабс-капитан сказал: «Обмундировать в сухое!», а фельдфебель гаркнул в ответ: «Слуш… ваш бродь…»

Разбудили мальчика свежий ветер и стрельба. Стреляли так близко, что он испуганно вскочил, не понимая со сна, что происходит. Дверь была открыта, в землянку лились, как родниковая вода, прозрачный, холодный воздух и свет солнечного утра.

Пилипок, наверно, сразу бы выскочил, если бы не увидел, что возле двери на березовых чурбаках сидят два солдата, чистят винтовки и ни один из них, как говорится, и бровью не повел на перестрелку, что завязалась, может, в сотне шагов от землянки. Немолодой солдат, который почему-то с первого же взгляда напомнил Пилипку дядю Тихона, весело подмигнул и шутливо поздоровался:

— Здравия желаю, ваше благородие.

Мальчик ответил степенно, положительно, как обычно здоровался со своими соседями:

— Доброго вам утра.

— Утро, брат, доброе, только шумноватое. Слышишь?

— А что это, дядечка?

— Как что? Проснулись мы, проснулись немцы. За ночь набилось гари в носы, в глотки, в стволы пулеметов. Ну вот и чихаем, кашляем, плюемся. Культурные люди это делают в укромном уголке в носовой платок, а мы в лицо друг другу… кровавыми плевками.