Иван Шамякин – Знамена над штыками (страница 37)

Я пробился к столам, где лежали винтовки, пулеметные ленты, книжечки, газеты, воззвания, стоял чайник, кружка. Девушка дала мне пачку небольших воззваний:

— Неси солдатам! — И тут же ласково, с доброй улыбкой спросила: — Проголодался после булок?

— Проголодался, — откровенно признался я.

— Сходи во двор, во флигель. Тебе дадут хлеба. Наш хлеб не господский. Но жить можно.

Еще когда я вошел в эту комнату, мне сразу бросились в глаза такие же листки, какие дала мне теперь Вера. Некоторые рабочие, матросы, видно те, что пришли недавно, читали их, другие слушали, должно быть неграмотные.

Я тоже, раньше чем спрятать тонкую пачку за пазуху, прочитал воззвание. Помните этот первый документ революции, кстати самый короткий? Его написал Ленин. Я запомнил его на всю жизнь, как школьные стихи:

«К гражданам России!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, — это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов 25-го октября 1917 г. 10 ч. утра».

Может быть, потому я так это запомнил, что старый рабочий похлопал меня по плечу и сказал:

— Читай, читай, сынок. Запоминай. Такого еще на свете не бывало, чтоб рабочие взяли власть.

И еще потому запомнил, что в тот вечер раз, может, сто прочитал этот текст солдатам.

В полку в самом деле печатного обращения Военно-революционного комитета еще не имели. В штабе хозяйничали члены полкового комитета, но многих не было, в том числе Липатова — ушел с отрядом, который повел Иван Свиридович.

Члены комитета знали, что произошло в городе. Но в полку возникла сложная ситуация. Первая рота второго батальона (надо же, чтоб в одной роте собралось столько контры и дураков!) хотела утром выйти из казарм на защиту Временного правительства, которого, по сути, уже не существовало. Роту блокировали. Не пустили. Мятежники заперлись в своем секторе казармы. Им предложили сдать оружие — отказались.

Целый день члены комитета ломали головы — что делать с этой ротой? Комитетчики да и все запасники — ведь самые решительные, революционные солдаты ушли с Иваном Свиридовичем! — были так мирно настроены, что никому и в голову не могло прийти применить оружие против своих же однополчан.

Вот почему, когда я явился с воззваниями, комитет обрадовался, как говорится, вдвойне: и тому, что наконец появился печатный документ, который подтверждал победу революции рабочих и солдат, и тому, что обращение — все они были в этом уверены — без кровопролития вправит мозги мятежной роте.

— Занеси им листовки ты, Жменьков, — сказали мне комитетчики. — А то нам они, дураки, не верят.

Двери в тот сектор казармы были заперты. Когда я постучал, спросили кто.

— Денщик командира полка.

За дверью долго совещались или, может быть, слушали — кто пришел, сколько человек.

Открыл сам командир роты прапорщик Терновой. Этого офицера я мало знал, потому что он никогда не участвовал в пьянках, в картежной игре и даже по службе редко появлялся в штабе — всегда был со своей ротой; солдаты любили его, верили ему. Видно, был это талантливый офицер, интеллигент, но в чаду ложно-патриотических идей: он верил буржуазной пропаганде, что большевики хотят открыть фронт и продать Россию немцам. Я отдал прапорщику листовку с обращением Военно-революционного комитета. Он прочитал и побледнел. Спросил:

— Где командир полка?

— Дома. Чай пьет.

— Он знает об этом?

— Еще бы! По всему городу расклеены. Нет человека, чтоб не прочитал!

Ничего я в городе не видел. Но то, что увидел и услышал в районном штабе после своего освобождения из-под ареста, дало мне эту уверенность — обращение знают все.

Прапорщик минуту стоял в странной растерянности; обмяк человек. Вернул мне листовку с осторожностью, словно гранату с запалом.

Солдаты, почуяв, наверно, что произошло что-то чрезвычайное, меняющее их положение, подходили со всех концов казармы, окружили нас, приглушенно переговариваясь. До прапорщика наконец дошло, что ждут его слова. Он заговорил:

— Солдаты! Законного правительства больше нет. Власть в руках большевиков. За ними большая часть гарнизона, как и большая часть нашего полка. Я не знаю, чем это кончится. Но теперь нам не за кого выступать. Я снимаю с себя командование и… звание офицера русской армии.

Он снял портупею с револьвером и бросил в угол за дверь как ненужную вещь. Сорвал с шинели погоны. Это произвело сильное впечатление. Старый унтер даже всхлипнул, когда прапорщик поблагодарил за службу, за доверие и попрощался:

— Может быть, навсегда. Не поминайте лихом.

Однако рота проводила своего отставного командира хмурым молчанием. Кричали, спорили уже потом, когда я прочитал им обращение Военно-революционного комитета «К гражданам России».

Так я завершил этот достопамятный день 25 октября 1917 года. В роли большевистского агитатора. Хоть поздно вечером мне повезло.

Но борьба в полку не прекратилась. На третий день, двадцать седьмого, когда пришли газеты и листовки с Декретами о мире и земле, солдаты в казарме загудели, как разворошенный улей, обсуждая документы революции.

В полку появился Свирский, несколько дней его не было видно; с ним — другие его сторонники, из нашего полка и чужие. Между прочим, я сразу заметил, что у большинства дружков Свирского руки господские, без мозолей, с чистыми ногтями, хотя все они в солдатских шинелях.

Липатов появление Свирского встретил враждебно, хотел даже арестовать, подозревая, что в дни восстания эсер выступал за Керенского, стрелял вместе с юнкерами в красногвардейцев и солдат. Решил сам созвать митинг и вывести Свирского из полкового комитета. Но потом, послушав его, Липатов успокоился. Человек добрый, доверчивый и малограмотный, Липатов не способен был разобраться в столь сложном сплетении событий.

Свирский не ругал большевиков, не называл их узурпаторами, немецкими шпионами, как раньше, до восстания. Он говорил, что в результате выступления петроградского пролетариата и части гарнизона сложилась новая ситуация, что, мол, социалистические партии ведут со Смольным переговоры о создании нового коалиционного правительства. Сведения о таких переговорах в хронике событий были и в большевистских газетах. В таких условиях, говорил Свирский, самое главное, мол, не допустить, чтобы провокаторы толкнули солдат на кровопролитие, на братоубийственную войну. Разумеется, никому из солдат не хотелось стрелять в своих. Липатову, может быть, больше, чем кому бы то ни было. Да еще в такое время, когда близок мир и так же близка извечная мечта мужицкая — земля.

Вот почему Липатов да и другие члены комитета, должно быть, не сразу догадались, почему Свирский так настойчиво призывает солдат не браться за оружие. «Ибо где бы вы ни оказались, — говорил он, — вы будете стрелять в своих братьев». Какие бы, мол, стычки ни происходили между партиями, гарнизон, наш полк запасный должны сохранять нейтралитет.

Все это говорилось в те дни, когда войска Керенского стояли у Царского Села, готовые нанести удар по революционному Петрограду, а в самом городе «Комитет спасения родины и революции» готовил выступление контрреволюционных сил.

Очевидно, не без влияния Свирского солдаты начали приходить в штаб, где разместился комитет, сдавали винтовки и другие казенные вещи и оставляли полк — расходились по вокзалам, чтоб ехать домой. Боялись, что землю без них поделят.

Опять-таки все как будто бы правильно… Власть в руках рабочих и крестьян, съезд Советов объявил мир и дал землю. Чего же еще ждать? Зачем сохранять запасный полк, который готовил пополнение для фронта? Фронта не будет. Будет мир. Но когда на следующий день выяснилось, что отдельные группы солдат начали покидать полк с оружием, Липатов насторожился. Собрал комитет. На ночь у дверей и ворот поставили караулы.

Иван Свиридович пришел ночью, когда я спал. Но утром мне рассказали, что, узнав от товарищей о событиях в полку, комиссар Военно-революционного комитета возмутился, назвал пропаганду Свирского и его товарищей величайшей подлостью и провокацией и приказал тут же арестовать «эсеровскую банду».

Положение мое в полку стало неопределенным… Кто я? При ком должен нести службу? Никто мне этого не говорил. Да и кому говорить? Кого я интересовал? Денщиком я себя больше не считал — вольный человек. Принципиально не шел к Залонскому, хотя очень хотелось повидаться с Катрусей. Да, признаться, побаивался ходить по городу — как бы опять не приняли за юнкера. Очень хотелось стать вестовым при комитете, но Липатов не доверял мне, не приближал к себе, даже обидно как-то напомнил о моем прислуживании командиру полка.

Поэтому можно понять мою радость, когда я, проснувшись утром, узнал, что в полку Иван Свиридович. Вот кто пристроит меня к месту! Разыскал комиссара в полковом арсенале. Он и Липатов подсчитывали оружие: винтовки, патроны, гранаты.