Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 29)
Школа наша неказистая — старый деревянный дом на песчаном пригорке. Параллельных классов мало. Занятия в одну смену, места хватает. На центральной усадьбе как будто собираются строить новую школу. Но это еще за горами. А вот два новых трехэтажных дома действительно выросли. В одном из них инженеру, моему другу Ивану, дают квартиру.
Вечером мы с ним обсуждаем новость. Иван чешет затылок.
— Придется перебираться. Хотя жена не очень-то хочет. Что ж, заживу по-городскому: будет вода, ночью на двор бегать не надо.
У Ивана в доме полный достаток. Есть огород, сад, корова, свинья, куры. На одном крестьянском доходе можно прожить припеваючи, а они с женой, которая работает медсестрой в больнице, получают недурные денежки. Машину покупать собираются. На центральной усадьбе корову и свинью не заведешь. Хлевов там не построили.
— Корова может здесь постоять, — пытаюсь утешить Ивана. — Пусти квартирантов, пускай присматривают.
Иван удивленно смотрит на меня:
— Забыл деревню или прикидываешься? Корова же не просто так молоко дает. Хозяйство — до черта забот. Недаром от него бегут. Я думаю, тут некоторый перегиб…
— О чем ты говоришь?
— О том, что слышишь. Понастроили городских домов, а село селом остается. Сяду в новой квартире — молока купи, сала купи. Зачем мне покупать, когда могу иметь свое.
— Я вот живу.
— Ты с собой не равняй. Вольная пташка. Возьмешь Разуменкову кралю, тогда запоешь лазаря. Могу наперед сказать — корову доить не будет.
Я краснею, говорить с Иваном не хочется.
…Даже ноябрь дарит погожие дни. Я брожу по голому, мокрому лесу, собираю зеленки, которые все еще растут в теплых мхах, думаю об Антонине. За эти две недели я мог бы съездить в Минск, повидаться с ней, но словно боюсь спугнуть счастье. Оно такое неожиданное, что мне не хочется выпускать его из рук. Пускай оно будет со мной. Так надежней. Может, я чудак, романтик, а в наш стремительный, деловой век смешно быть Дон Кихотом, придумывать Дульсиней Тобосских, но другим быть не умею. И не хочу. Антонина сама пришла ко мне, первая меня поцеловала. Что-нибудь это да значит?
Я был на уроках, когда произошла беда с речкой. Мелиораторы пригнали экскаватор и за какой-нибудь час вдоль луговины рядом с речкой выкопали глубокую прямую канаву. Она заполнилась водой, а речка на глазах обмелела. Теперь под мостиком едва журчит жалкий ручеек, речушка сразу потеряла свою красоту: на оголенных корнях, корягах висит тина, сиротливо, как недужные, стоят у топкого русла ольха и лозняк.
Я спросил у Ивана, зачем прокопали канаву.
— Торф будут добывать, — ответил он. — Совхозу нужно топливо.
Я разозлился, доказывал, что можно было сделать проще, лучше, выгодней: прочистить дно, углубить русло, тогда бы сохранилась речка и не пропала зря площадь, которую заняла канава.
Иван почти не слушает.
— Некогда было валандаться. Да и не мое это дело. Говори с директором.
На новую квартиру Иван еще не перебирается. Ждет чего-то.
Назавтра я написал заметку в газету. Об уничтоженной речке и вообще о нехозяйском отношении к природе. Когда строили шоссе, то застывший непригодный гудрон выволакивали в сосняк, он и теперь лежит там мертвыми грудами. Совхозные шоферы вывозят в лес битое стекло, кирпич, куски толя — отходы строительства. Дурость полная, доказывал я, потому что даже консервные банки рано или поздно съест ржавчина, а стекло, кирпич тысячу лет пролежат, нанося земле великий вред.
VI
Суровые северные ветры наконец принесли зиму. Странно видеть несколько пожелтевших листков, еще трепещущих на липе. Весна к нам придет не скоро. Пять долгих месяцев, чуть не до самого мая, будут ждать ее люди, птицы и деревья.
Земля как бубен. Далеко слышно, как тарахтят телеги, грохочет трактор, как проносится по шоссе автобус. В морозном воздухе отчетливым становится каждый звук. Лес притих, замер. Зашумит он и застонет, когда снова налетят ветры, и этой музыки за долгую зиму наслушаешься вдосталь.
Пахнет дымом, кострикой, подмороженным картофелем. Небо низкое, горизонт серый, тусклый. Зима без снега — самая унылая пора.
В учительской уютно. Посредине длинный стол, вернее, три стола, поставленные в ряд. Вокруг кресла. Кресла стоят и у стен. Есть в учительской круглая обшитая черной жестью печка, которую техничка топит раза три на день. Если хочется погреться, пожалуйста, прислонись спиной к черной жести, она всегда горячая.
На стене между печкой и дверью — политическая карта мира. Перед ней, когда у него «окно», прохаживается с указкой в руках Иван Васильевич Химченко, преподаватель истории и географии. Химченко внимательно читает газеты, может в любой момент растолковать происходящие в мире события.
Мужчин в школе немного: директор Станислав Людвигович Синицкий, историк и географ Химченко, преподаватель младших классов, он же постоянный председатель месткома, Петро Петрович Шпак, еще один историк, математик, наконец, физкультурник и я. Остальные — женщины. Из женщин, кроме Ганны Андреевны, жены директора, выделяется Нина Аркадьевна, наш завуч.
О Нине Аркадьевне стоит сказать поподробней, она и впрямь заметная женщина, была когда-то замужем за полковником. Полковник вышел в отставку, построил недалеко от Ковальцов дачу, каменную, двухэтажную, участки под такие дачи давали академикам, генералам и другим заслуженным людям. Но полковник умер, дачу пришлось продать. Нина Аркадьевна пошла работать в нашу школу. Как завуч Нина Аркадьевна требовательна, деловита, у нее связи в районо, облоно, даже в министерстве. Благодаря ей нашу школу не ликвидировали как некомплектную.
Если Нина Аркадьевна хорошо представляет нашу школу в верхах, в районе и области, то здесь, на месте, ее главным полпредом является Ганна Андреевна. Они во всем разные, эти две женщины, друг друга, верно, недолюбливают, но умеют держаться в пределах приличия. Нина Аркадьевна и сейчас ездит заказывать платья в Вильнюс, Ригу; Ганна Андреевна шьет их сама, модных материалов не ищет и в сшитых собственноручно нарядах, со своими неизменными шуточками, острыми словцами больше похожа на деревенскую тетку, чем на учительницу.
Я получил новый томик Купалы и весь вечер листал странички, еще пахнущие свежей типографской краской, читал стихи. Купала родился в наших краях, здесь прошло его детство, юность. Он видел это вот небо, лес, поле. Приятно узнавать в звонких строчках родные картинки, пейзажи, проникаться их настроением.
Только совсем переменилась жизнь. Нет теперь крестьянина, который мечтает, чтоб стал пошире его узенький надел, да и вообще старый крестьянский уклад на глазах рушится. Хорошо это? Мне хочется, чтоб что-то от старого осталось. Что — я и сам не знаю. В деревне вырастут городские домины, маленькие, непродуктивные фермы сольются в комплексы, придет новая, более совершенная техника — пускай, это хорошо, нужно, это делает легче, привлекательнее тяжелый крестьянский труд.
Но на земле должен расти хлеб, и это — вечное. Да и вообще людей никогда не перестанет манить зеленый лес, тень под деревом, птичий щебет, тихая речушка, вроде нашей, которую недавно загубили мелиораторы.
Вчера и сегодня я ходил к автобусу. Антонина не приезжает третью неделю. Зато хозяйская Алеся чуть не каждые два дня тут как тут. Она сейчас очень возбужденная, какая-то суматошливая, эта Алеся. Закрывается с матерью в боковушке и подолгу шепчется с ней. Кажется, дело тут в бывшем квартиранте, моем коллеге, который прислал Алесе какое-то особенное письмо.
Алеся и сегодня дома.
Здесь я лишний, надо уйти. Вдруг решил: поеду в местечко Осовец на ярмарку. О ней весьма настойчиво объявляли районная и областная газеты.
Когда я жил в Минске, мне казалось: небольшие местечки — городки, вроде того, где я сам родился и рос, — владеют каким-то особым секретом. Жизнь там тикая, уютная, у всех на глазах. Очень любил я ярмарки, их картина до сих пор стоит передо мной.
Еще на рассвете по всем дорогам, из всех окрестных деревень тянутся в наш городок возы, едут в своих крытых повозках цыгане, идут пешком дядьки, тетки, празднично одетые девчата; посвистывая, перекрикиваясь, хохоча вышагивают деревенские парни. Когда совсем рассветет, песчаная базарная площадь уже вся будет заставлена колхозными полуторками, возами, завалена мешками яблок, груш, забита гомонливой людской толпой. На возах, похрюкивая, лежат связанные за ноги поросята, молчаливые, жирные, с грустными глазами овечки, поблизости стоят с веревками на шее коровы, бычки и телушки.
Каждый участок базарной площади имеет свое назначение: в одном месте изделия местных мастеров-умельцев — кадушки, ушаты, подойники, маслобойки, целое море кувшинов, горшков, корчаг; рядом идет торговля фруктами, овощами; дальше мясные ряды с длинной шеренгой дубовых колод.
Не больно зажиточные были годы, когда я жил в городке, но ярмарки собирались богатые. Окрестный край привозил все, что производили землеробы, промысловые артели, мастера-кустари.
Женщины выстукивали в гончарных рядах горшки, миски, щупали кур, дули им в зад, стараясь разглядеть, жирные ли; какой-то дядька торговал корову, подходил и отходил, в волнении советовался с соседом. Один деревенский продал другому бычка на мясо, на заготовки, и наскоро запивал с ним у ларька сделку; бахали по дубовым колодам топоры, рассекая свиные туши; картошка продавалась мешками; антоновка, слуцкие бэры, груши-дички — деревянными мерками; на килограммы шел более дорогой товар — сало, мясо, ветчина, мед; масло, треугольники творога деревенские женщины продавали завернутыми в льняные тряпочки; у рядов с ушатами, долбленками, плетеными кошелями, корзинами похаживали ловкие дядьки-кустари.