Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 2)
Выход советского общества на пути, диктуемые научно-техническим прогрессом, затрагивает все жанры прозы, не обходя и повесть. Правда, пока изображение жизни рабочего класса, технической интеллигенции и людей науки остается главным образом темой белорусского очерка, но в последнее время интерес к индустриальной тематике растет и в художественной прозе. Кроме давно работающих в этом жанре писателей В. Мысливца и А. Савицкого появились новые имена, в частности Я. Радкевич.
Положив в основу повествования традиционный конфликт «новаторов» и «консерваторов», автор повести «Месяц межень» Я. Радкевич не стремится сразу его упростить или свести к чисто механическим проблемам. Писателя волнует духовная сущность образов, их морально-этический потенциал, который они используют в борьбе технических идей. Некоторая заданность сюжетного построения здесь ощутима, однако же новизна для белорусской литературы жизненного материала и достаточная психологическая углубленность в отношения людей позволяют отнести повесть к ряду несомненных достижений.
Проблема верности отчей земле — в центре повестей И. Науменко «Прощание в Ковальцах» и А. Жука «Холодное поле». Но как по-разному она реализуется! Организующим центром повести И. Науменко является столкновение сильной, волевой, общественно активной личности молодого учителя с душевно опустошенной сотрудницей научно-исследовательского института, погрязшей в потребительском отношении к природе, к любви, к будущему.
Если И. Науменко несколько рационалистичен в постановке насущной проблемы сохранения каждым памяти об истоках рода своего, возвращения и привыкания молодежи к родным когда-то тропам, то у А. Жука преобладает чувственный элемент. Груз душевной боли, в которой спрессован опыт военных испытаний и горькой народной памяти, угнетает старую женщину, уже бессильную находиться по-прежнему в строю людей, ухаживающих за землей. Ее запоздалое решение переселиться к сыну в город лишь приближает трагический исход.
Успешно работает в жанре повести Борис Саченко, известный прежде своей приверженностью к рассказу, миниатюре. В повести «Подгалая» художественное осмысление непреходящего закона природы о нескончаемости жизни, о смене поколений, о тревоге за судьбы грядущих реализуется в образе волчицы из Чертовой ямы, у которой отняли выводок. Следуя инстинкту сохранения рода, она вступает в единоборство с людьми.
Живой мир, окружающий нас, давно привлек творческое внимание Виктора Карамазова. Его повести и рассказы не только описание природы, которую он знает и любит, но и утверждение нравственно чистых отношений между людьми. Так написана и повесть «Погонник», направленная на развенчание черствого эгоизма, способного разрушить все вокруг, включая любовь. Внутренне жестокому человеку, бросившему семью и бежавшему за длинным рублем и веселой жизнью на Север, противопоставлена женщина искренняя, прямая, обаятельная. Она могла бы быть счастлива с человеком, преданным труду, как естественной внутренней потребности. «Погонник» — одна из характерных для белорусской литературы повестей, эмоционально воздействующих на читателя.
Диалектика жизни во все времена была и остается диалектикой литературы. И это видно на примере белорусской повести. Она всегда была обращена лицом к человеку труда. Это ее извечный, глубоко традиционный герой. При всех издержках творчества, — а без них дело не обходится ни в одной из литератур, — на протяжении своего развития белорусская литература вела неустанное освоение бытия народа. Все более динамичной, гибкой, подвижной становится внутренняя структура повести и жанровая форма вообще, действующие в рамках единого метода советской литературы — метода социалистического реализма.
Иван Шамякин
БРАЧНАЯ НОЧЬ
Перевод М. Горбачева.
I
Был полдень. Нестерпимо палило июньское солнце. Из лагеря мы вышли на рассвете и за все время пути сделать привал позволили себе только один раз, чтоб перекусить, съесть хлеб с зеленым луком, который накануне похода хлопцы принесли из Рудни — «пропололи» чью-то грядку, — запить еду ключевой водой.
Я могла идти знакомой дорогой, по которой в течение года, с тех пор как меня поставили на связь с Гомелем, ходила много раз, особенно зимой, когда не очень-то свернешь в сторону. Смело шла через деревни, даже через те, где стояли полицейские гарнизоны. Повсюду у меня появились знакомые, к ним я заходила отдохнуть, попить воды. Иногда мне давали краюху хлеба или холодную картофелину, я с благодарностью брала — принимать подаяние во время оккупации было обычным явлением. Женщины иногда плакали, глядя на меня: «Дитятко ты мое несчастное! Как же это ты одна ходишь?» Но случалось и раньше, что какое-то особое чутье подсказывало мне: лучше обойти деревню, лучше ни с кем не встречаться, ни с хорошими людьми, даже с партизанами из других отрядов, ни с плохими — с немцами или полицаями — вплоть до контрольных постов у входа в город. Там, на постах, все проще, туда ты приходишь с готовой легендой и с документами, в подлинности которых сведущие контролеры не усомнятся. А вот какой-нибудь малограмотный деревенский полицай может усомниться и задержит — просто так, чтобы показать начальству свою бдительность или продемонстрировать перед тобой свою власть.
Только вначале, когда задание мне давал еще командир разведки Володя Артюк, он показывал на карте маршрут, по которому я должна пройти. Да еще Федор, командир диверсионного отряда, любил, чтобы все было по-военному, основательно и солидно. Комбриг никогда на говорил о моем маршруте. Иди как хочешь. Правда, с весны почти вся теперь довольно широкая связь с Гомелем шла через отряд Федора, который базировался невдалеке от самого города. Туда, в отряд, шли мы и теперь. Но еще вчера вечером, получив задание, я захотела провести Машу к Федору так, чтоб нас не увидел ни один человек. Не знаю, почему возникло такое почти нереальное решение.
Мы шли тропками, которые знала я одна, через леса, полем и по лугу. Здесь разве случайно могли пройти люди — по грибы или за ягодами. Конечно же деревни мы все обошли. Они были только ориентирами, чтоб не зайти далеко в сторону, не петлять. Да еще солнце указывало дорогу. Хотя, пожалуй, и без него, в густом тумане, я сумела бы пройти тут не блуждая — были у меня свои ориентиры и необыкновенное, собачье, как шутил Володя, чутье.
Там, под Гомелем, мы выйдем на посты. В городе на нас будут глядеть десятки и сотни людей… И ничто меня не испугает, не смутит, не выдаст. А тут, в этом глухом углу междуречья, я не хотела… я боялась, чтоб нас кто-то встретил. Чтобы Машу эту встретил. Даже свой партизан. Очень уж она бросается в глаза. Красивая. Со вчерашнего вечера я много раз со злостью думала: какой дурак послал такую разведчицу?
Разговаривать с ней не хотелось, и мы шли молча. Я — впереди, она — за мной. Три дня мы жили в одной землянке, и тогда, радостно возбужденная, я стрекотала, как сорока, а она молчала, только пела то грустные, то веселые песни. Теперь мое молчание конечно же удивляло и смущало ее. Еще в лесу за Рудней она спросила нарочито громко:
— Неужели у вас тут и деревья имеют уши?
Я не сразу поняла, о чем она говорит, оглянулась. Маша попросила искрение и доверчиво:
— Не молчи, пожалуйста, расскажи что-нибудь. Не люблю, когда люди молчат.
Мне сделалось немного жаль ее. Если она впервые тут у нас и впервые идет на задание, то я хорошо представляла, что она чувствует, что происходит у нее на душе. Я шла в который раз, да и задание мое, наверно, проще, и, однако, если бы я сказала, что ничего не боялась, не верьте. Неправда это, что некоторые ничего не боялись. К смерти привыкнуть нельзя. Просто опыт и уверенность помогают легче превозмогать страх. Больше думаешь о деле, а не об опасности.
Но жалость моя была короткой, на один миг появилось это чувство. Тут же я так разозлилась, что даже самой после нехорошо стало. Хотела злорадно спросить: «Какая ж ты разведчица, если не можешь молчать?» Но прикусила язык. Ведь об этом нельзя говорить даже и в лесу, где деревья тоже могут иметь уши. Да и вообще о профессии и заданиях людей, которых проводила в город, я не имела права говорить — об этом мне сказали не только Артюк, Павел Адамович, комбриг, но и майор, который прилетал с Большой земли и целую неделю учил нас, партизанских разведчиков и связных. Может, ты все знаешь, обо всем тебе рассказали, но делай вид, что ничего не знаешь. Так будет проще в случае чего, а неожиданность нас могла настичь в любом месте и в любой момент.
Луг, что тянется на несколько километров, я намеревалась пройти по заросшей кустами осушительной канаве. Но вышли мы из дубняка на луг, и я тут же отступила назад, в лес. На лугу, как на базаре, полно народу. Мужики, бабы, дети. Человек десять шли в нашу сторону с косами на плечах. С кос сбегали солнечные зайчики. Удивило меня такое сборище. Выехали на сенокос, как до войны в колхозе. Почему? Маша тоже удивилась:
— Что это?
Святая наивность! Не видит разве что?
— Сено косят.
— Как косят сено? — еще более удивилась она.
Кажется, я ничего не ответила, потому что она вдруг сурово осудила всех этих людей: