Иван Русских – Рассказы 11. Изнанка сущего (страница 2)

– Беги. Вон уж другая малышня тебя заждалась.

Уля поглядела на толпу ребят, мнущихся в сторонке: все они побаивались Зину и потому не подходили. Заметив, что Уля встала с бревнышка, ребята замахали руками и побежали навстречу. Уля зарделась от удовольствия. Маленькие мертвяки хотели дружить с ней, а главное – она могла дружить с ними. Дети Снаружи не то чтобы сторонились Улю, скорее она избегала их. Не выносила любопытства, отвращения или жалости, которые так ясно читались на маленьких розовеньких лицах. Не выносила дворовой суеты, беготни: веселые таракашки, бойкие кузнечики. А она – жук, завалившийся на спину и не способный встать.

Время Внутри, выделенное для Ули, пролетело быстро. Вначале превращались в зверей, и она носилась по холмам рыжей лисицей, дурея от остроты запахов. Потом прыгали в речку со скалы, а вода вышвыривала их обратно. Под конец, утомившись, просто играли в прятки, как самые обычные дети.

Когда настала пора возвращаться, в сердце шевельнулся протест: не хочу, не надо, вот бы остаться тут. Несправедливо: у других здесь вечность, а у нее – капелька на донышке. Кровавая метка вовсю зудела на ноге, пульсировала и звала Наружу. Уля прикоснулась к царапине и открыла глаза.

В комнате висели духота и серость. Рассвет только-только заявлял о своих правах. Уля откинула одеяло и посмотрела на ноги. Тонкие, бледные. Словно у мертвеца. Бабушка так о них и говорила: мертвые.

– Эта часть тебя умерла. А значит, ты можешь ходить Внутрь. Как я. Твои ноги – твои врата.

Поднеся указательный палец к морщинистому желтоватому лицу, бабушка оттянула левое веко и постучала по глазу. Цок-цок.

– А вот – мои.

Это случилось во время третьей встречи Ули и бабушки. А первая как-то сразу не задалась. Бабушка, папина мама, посмотрела на Улю с порога комнаты, тяжело выдохнула: «О-хо» и ушла, шурша многослойной пестрой одеждой.

Мама на скорую руку соврала, дрогнув голосом: «Это баба Аля куклу забыла. Она куклу возьмет и снова придет». Потом убежала в магазин, купила куклу и, даря, сказала: «Вот, баба Аля просила передать. Ей вдруг плохо стало. Что поделать, возраст и… – мама все-таки сердилась на бабушку – …жуткое ожирение».

Уля повертела куклу, вздохнула беззвучно и отложила в сторонку. Зачем мама так торопилась, лучше бы подольше повыбирала. Вон у куклы губы какие тонкие, будто злится, а если раздвинуть волосы – видна лысина.

Вторая встреча с бабушкой состоялась месяц спустя и прошла, в общем-то, неплохо. Уля успела разглядеть лицо, словно вылепленное из желтой глины, усики над верхней губой и серые глаза, густо подведенные черным. Левый глаз был мутный, косящий. Неживой. Если долго в него смотреть, начинали бегать мурашки. От бабушки пахло дымом, древесиной и по́том, будто она весь день колола дрова у костра, и ее густой, какой-то мужицкий дух совсем не сочетался с пышной лиловой юбкой и шалью в пионах. Папина мама отличалась от всех, кого Уля видела за свою восьмилетнюю жизнь. И это было здорово.

Никаких игрушек бабушка тогда не принесла, зато подарила Уле картинку с красной птичкой и сказала, что это талисман на удачу. Уходя, пробормотала – то ли маме, то ли в пустоту: «Она похожа на него. Немножко. Подбородком и лбом». Мама удивилась: «На Витю?». Бабушка издала звук «пфф» и хлопнула дверью.

Во время третьей встречи, отправив маму в магазин за пирожными, бабушка склонилась над Улей низко-низко, окружила мужицким запахом и все рассказала. И про Внутрь, и про врата, и про красную канарейку. И даже немного про Него.

С тех пор бабушка приходила каждое воскресенье. Вот и сегодня должна была.

Покончив с завтраком, Уля подъехала на коляске к окну и принялась ждать.

– Может, погуляем? – Мама облокотилась о подоконник.

– Бабушка придет, с ней и погуляем.

– Да вы с ней вечно в комнате сидите, как сычи. – Уля чувствовала, что от мамы холодными волнами исходит ревность.

Конечно, она-то всю жизнь положила. А эта старуха со стеклянным глазом явилась на готовенькое. Восемь лет знать не знала про внучку, а теперь, гляньте, повадилась. Где тебя носило, бабка, когда я тут с младенчиком колупалась? Где носило, когда у Ульяны ноги отнялись? Чего приходишь и воруешь любовь, которая причитается мне, только мне? Все эти мысли промелькнули у мамы на лице – мелькали они и в разговорах с подругами – но вслух она сказала:

– Ладно, как хочешь. Пойду сделаю какао.

Зазвонил телефон, и обида спорхнула с маминого лица, как легкомысленная бабочка. Звонки – это разговоры, а разговоры – это поток, уносящий далеко-далеко от проблем, обязанностей и грусти. Мама больше всего на свете любила телефонные звонки.

Из гостиной донеслось бодрое: «Да, слушаю вас!», потом повторилось эхом: «Да», а затем голос стих, будто провалился куда-то.

Уля вытянула шею, прислушиваясь. Внутри красной канарейкой затрепыхалось беспокойство. Если бы звонила тетя Юля, мама уже покатывалась бы со смеху. Если бы звонила тетя Лара, сочувственно вздыхала – от той уходил муж.

Мама молчала.

Значит, звонил папа.

«Странно все это, – подумала Уля, подперев щеку кулаком. – Бабушку тоже бросил папа, еще до ее рождения. Почему же она не смогла воспитать сына так, чтобы он стал нормальным и никого не бросал? Бабушке-то еще повезло, у нее был Он. А мы с мамой – одни-одинешеньки».

Бабушка так и не сказала, как Его звали. Уля знала лишь, что Он приходился бабушке дядей и крестным отцом, и она очень Его любила. Умер нестарым, при жизни рисовал картинки и разводил красных канареек – их, в основном, и изображал. Всякий раз, встречая такую птичку Внутри, бабушка надеялась, что канарейка приведет ее к Нему.

– Ради Него я и хожу Внутрь, – призналась однажды бабушка. – Как глаз потеряла на пятидесятом году жизни да узнала от добрых людей про врата, про тот мир, так и хожу. Только вот ни разу Его не встретила. Думаю, неужто в туман ушел? Да все надеюсь, что нет. Раньше ждала у туманной границы, вдруг появится. Не появился. Тогда стала понемножку вглубь продвигаться, звать… – бабушка замялась. – Да там, в тумане-то, живым не место.

– А что там? – спросила Уля, и бабушка шикнула на нее в ответ.

– …Уля. – В комнату заглянула мама. Лицо походило на перламутр – блестело и отдавало зеленцой. – Папа звонил.

– Я догадалась. – Уля дернула плечами. Хотела добавить: «Ты всегда после его звонков похожа на кикимору», но не стала.

Мама села на край дивана, впилась руками в колени и вдруг заплакала.

– Мам, ты чего? – всполошилась Уля. – Он тебя обидел, мам?

– Ба-бабушка умерла, – сквозь всхлипы выговорила мама.

Улю окатило жаром, а следом холодом. Мама рванулась к ней и прижала к груди.

– Доченька, я с тобой. Мама с тобой. Господи, что же я…гадости всякие про нее думала. Прости меня, Господи! А она ведь хорошая была, баба Аля, – бормотала мама.

Уля погладила ее по волосам и поцеловала в затылок. Мягкая подушечка волос пахла клубникой. Мама-мама, подумалось Уле, какая же ты девочка.

– Ты поплачь, детка. Поплачь. – Мама вздрагивала от рыданий.

Уле не хотелось плакать. Ей хотелось, чтобы поскорее наступила ночь. Смерть – это, конечно, грустно. Но когда знаешь, что на ней все не заканчивается, жить определенно становится легче.

Да вот захочет ли бабушка повидаться Внутри?

Не уйдет ли в туман, не попрощавшись?

Уля забеспокоилась.

– Бабушка, а почему я тебя не вижу? Там, в другом мире, – как-то раз поинтересовалась Уля. – Ты больше не ходишь Внутрь?

Бабушка заплетала ей косы и, услышав вопрос, потянула за волосы чуть сильнее. Уля айкнула.

– Любопытной Варваре нос оторвали, – проворчала бабушка. – Там, где я хожу, тебе покамест делать нечего. Играйся себе на полянке.

«Туман, – вспомнила тогда Уля. – Бабушка ходит в тумане. Ищет Его».

– Ну, значит так, – встрепенулась мама. – Сейчас к дяде Боре постучусь, он тебя на руках снесет. Поедем к папе. – Она растерла по щекам слезы, встала. – Витя сказал, помощь не помешает. Он там совсем один… с ней. Вызвал скорую, сидит, ждет. Говорит, не знает, что делать, растерялся. Надо помочь. – Мамины глаза сверкали.

Уля посмотрела на нее снизу вверх и сказала, мягко и вкрадчиво:

– Ты поезжай, мам. А я останусь. Если поеду, буду только мешать. Вам с ним… с папой… лучше вдвоем побыть. – И мысленно добавила: «А мне с бабушкой».

Мама хотела возразить, уже набрала воздуха в грудь, но передумала. Глаза заволокло мечтательной дымкой. Утешать великого художника, убитого горем – задача как раз для нее, его музы, пусть и бывшей. Хотя нет, нет. Это жены становятся бывшими, а вот музы – никогда.

– Да, ты права. – Мама улыбалась собственным мыслям, плавающим на ее лице, словно водяные блики. – Так будет лучше. Какая же ты у меня мудрая. Не по годам! Вся… вся в бабушку. – Она коротко шмыгнула, отмахнулась и побежала собираться.

– Я позвоню, как доберусь! – донеслось из коридора двадцать минут спустя.

Когда за мамой захлопнулась дверь, Уля сползла на диван и сунула руку в потайной кармашек. Пальцы утонули в пустоте – спину продрало холодом. Нож исчез.

Мама нашла?

Исключено, был бы скандал.

Уля переворошила постель, еще раз проверила карман, прощупала каждую диванную складку. Ничего. К своему ужасу, она вспомнила, что не убрала нож на место после вчерашней вылазки. Значит, он мог слететь с простыни и завалиться под диван! Уля опустилась на пол – благо, невысоко – и заглянула в пыльную темноту. Ну точно! Вон он поблескивает. Далеко, у самой стенки. Уля потянулась за ножиком, смяв щеку о деревянную перекладину, но наскребла лишь серых клочков.