Иван Пырков – Поплавок из осокоря (страница 1)
Иван Владимирович Пырков
Поплавок из осокоря
© Пырков И., текст, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2025
Благодарности
Я узнал, что «Поплавок из осокоря» может стать книгой, когда плыл на весельной лодке по деревьям, отражающимся в тихой заволжской реке. Конечно же – рыбачить.
Мне позвонила милая моя Таточка, жена, которой я первой рассказывал небылицы о своих рыбацких похождениях. Она говорит: «Наринэ Абгарян написала. Плыви скорей к домику. Будем читать вместе». Я приналег на весла, приплыл, и мы стали читать.
Никогда не забуду слов дорогой Наринэ – и дело тут не в одобрении и не в похвалах. Куда важнее был ее голос и ее взгляд: она увидела то, что я сам еще не видел. И – очень надеюсь на это! – научила меня смотреть на вещи глубже. Вот ее слова: «…наконец-то добралась до рукописи. Читаю с неимоверным наслаждением – это какой-то подарок души. Спасибо огромное за доверие. Удивительный текст – полный любви, и нежности, и внутреннего достоинства – он не давит и не нависает над читателем, а будто сидит рядом и спокойным голосом рассказывает красивый сон».
Нет, сном, причем счастливым, стало происходящее дальше. Рукопись одобрил Александр Прокопович – главный редактор замечательного и, к слову, всегда мной очень ценимого издательства «Астрель-СПб», а шеф-редактор, Ирина Епифанова, взялась за работу с текстом. Так я, привыкший быть одиночкой, оказался в кругу людей, которым небезразличен. Это меня изменило, приободрило, даже окрылило. И я бесконечно благодарен издательству и всем людям, работавшим над книгой – дизайнерам, корректорам, верстальщикам…
Отдельная сердечная благодарность авторам отзывов на обложке – прекрасной Анне Яновской, сказавшей о книге настолько акварельно-прозрачно и радостно, что, как в волшебном фильме, солнечная дорожка на воде позвала в детство, и многоопытному Виталию Сероклинову, который вслушался вместе со мной в имена озёр – Ромашкино, Тростяное, Окуневое. Или Наташкино…
Надеюсь, не подведу и снова взмахну веслами – навстречу вдохновению и читателю.
Спасибо, дорогие мои!
I
Поплавок из осокоря
Батька
Когда-то давно отец придумал такую игру – «Угли».
На рыбалку или в походы брать меня было еще рано – мама не отпускала. А отцу очень хотелось, чтобы я прикипел поскорее к рыбацкому делу. Мечта у него прикровенная была – рыбачить вместе со мной. «Ну когда уже Ваня подрастет?» – снова и снова спрашивал отец маму, будто не веря в мой рост. «Э, погоди чуть-чуть, и Ванечка сам тебя начнет на рыбалку таскать», – говорила мама.
Отец только вздыхал в ответ.
А потом устроил все так, чтобы я мог приобщиться к таинству рыболовного похода, не выходя из дома. Отец доставал со шкафа старую елочную гирлянду – медленно, словно нехотя перемигивающиеся звездочки, – сгребал ее посреди темной комнаты и включал в розетку: как будто бы костерок рыбацкий начинал мерцать у нас дома. Иногда папа шерудил мигающую горку деревянным колышком, дул на нее, точно бы на стихающие угольки, и казалось, что костерок наш разгорается с новой силой. А все остальное – и ночную воду, и неверные озерные отражения (бликов костра, спящих дерев, чьих-то силуэтов), и таинственный скрип уключин, и всплески неведомых рыбин, и крики ночных птиц, и котелок с дымящейся ухой – мы с ним допридумывали.
И вот он говорит тихонечко, шепотом:
– Ты за ухой-то присматриваешь?
– Присматриваю.
– Попробуй, уже готова?
И я отвечаю тоже шепотом, приподнимая воображаемую крышку над воображаемым котелком и пробуя воображаемую уху:
– Готова!
– Ну как?
– Сегодня самая вкусная!
И мы с отцом на берегу пока еще воображаемой реки внимательнее всматриваемся в темноту – таинственную, живую…
Озера. Заливные!
Перед выходными, в пятницу, а то и в четверг вечером, наш дом превращался в настоящую рыболовную лабораторию. С «терраски», как папа говорил, являлся старый брезентовый чехол с бамбуковыми удилищами и ольховыми колышками-рогульками. Удилища нужно было собирать, ввинчивая колено в колено, и особенно длинные подсечки заглядывали повсюду, как антенны шпионов-лазутчиков. На полу стояли заполненные водой банки, в которых испытывались на грузоподъемность поплавки, на плите весело булькала-варилась в кастрюльке пахучая прикормка, с обязательным добавлением драгоценного колоба, пахло разогретым оловом – посреди кухни, на обеденном прямо столе, отец паял мормышки и ладил прочие снасти. Под неодобрительные взгляды мамы, само собой.
У отца было несколько заветных коробочек – с грузилами, мормышками и крючками, блесенками, поплавочками, мотками лесок. С этими всеми снастями папа, надо сказать, учудил однажды. Мы с ним учудили. Для отца налаживание удочек было сродни священнодействию, и особенно трепетно относился он к поплавкам. Если слышал от кого-то, что, мол, «рыба клюет не на поплавок», по-настоящему горячился и произносил целую отповедь по случаю такого некомпетентного, дилетантского мнения. С поплавками в ту пору дело обстояло сложновато. Добротные, с проводными колечками, веретенообразные и в форме конуса, да еще ваньки-встаньки, переворачивающиеся при поклевке, да еще гусиные перья. И только. Настоящими, спортивными поплавочками разжиться удавалось редко, а если и удавалось, то чаще всего – в Москве. Ну и мы с папой как-то в затянувшееся чуть ли не до мая межсезонье выработали план: попросить московских знакомых купить в столичных спортивных магазинах несколько поплавков и прислать нам, на Волгу, обычной бандеролью. Сказано – сделано. Приходит посылка, и мама приходит с работы. Что это, спрашивает, у вас такое? Мы открываем с папой аккуратненькую пенопластовую коробочку, а там – поплавочный рай. Тоненькие, кургузенькие, с антеннами, кругленькие, разборные, самоогружающиеся. Один, особенно нас потрясший, даже двойной: к изящному полосатому квадратику прикреплялся на тончайшей проволочке алый треугольничек из неизвестного материала – рыба когда клюет, тонет сначала большой поплавок, а затем маленький.
«Это произведение искусства!» – воскликнул отец. «А это цена», – холодно заметила мама. И прочитала вслух ценник: «Девяносто рублей. Значит, есть будем хлеб с таком и поплавками заедать». И ушла в спальню, не желая слушать наших с отцом объяснений.
С деньгами потом мы как-то выкрутились, у отца где-то напечатали большую подборку стихов, премия за книжку подоспела, и мамина обида сгладилась. Она и так бы сгладилась – мама нас всегда прощала и, в сущности, потакала нашим с папой рыболовным безумиям. А коробочка осталась. Жаль только, со временем, когда стали появляться все новые и новые снасти, ее исключительность пошатнулась. Но сколько восторгов она успела принести, как сильно заставляла биться сердце!
Понимаете, мы начинали сезон обязательно в заливных лугах, когда полая вода затапливает любые углубления, бочажины, болотца, становящиеся на целый месяц озерами. В это юное время даже глубокая колея полевой дороги может обернуться чудо-озерцом. Всюду слышится вода, дышит вода – пьяняще, свежо. И ветер дует с воды. И вести, самые главные майские вести, доносятся оттуда, с водной шири. «На сколько повысился уровень за день… не затопило ли дамбу… как долго будут держать воду… зашел ли сазан в луга… стала ли шершавой, как наждак, сорога…»
Наверное, отцу подобная ловля, прямо среди лугов, напоминала о пойме его детства, и он с особым волнением наблюдал за поклевками, за тем, как пляшет на озерном зеркале изящный ярко-полосатый поплавочек. Я так и запомнил: терпко-сладкий запах первой майской зелени, желтые одуванчики, шагающие все ближе и ближе к полой синей воде, взволнованные оклики прилетающих птиц, прошлогодние тростниковые заломы… И майский утренний холодок, и дрожь в горле, когда вот-вот, вот-вот уже забросишь легкую удочку в веселую весеннюю рябь и растворишься в неоглядной, стонущей жерлянками, гудящей комарьем, торжествующей пойме. Пойма для меня с тех детских лет – что-то непостижимое, что-то священное. Как весна, ни о чем другом не могу думать, кроме как о пойменных лугах. Что уж и говорить – прикипел…
А все отец с его выдумками, историями и «поплавочками».
Папа терпеть не мог грубых поплавков, толстых лесок, тяжелых грузов. Он был рыболовом легкого касания. Хотя в его рыбацких закромах находились и видавшие виды донные снасти.
Сбор на рыбалку, когда не был спешным, внезапным, представлял собой замечательный ритуал, предусматривающий не только действия, но и слова.
Отец мог долго рассказывать об истории какого-нибудь заржавевшего тройника, разогнутого невиданных размеров щукой, «такой старой, что обросла она вся речной травой, а глаза ее злобно горели». Или живописно излагать целую легенду о сломанной сазаном подсечке: удилище треснуло под напором рыбины, сломанная часть стремительно уплыла на середину, и пастушок, оказавшийся рядом с заливчиком, где случилась поклевка, сплавал и достал отцу его драгоценного сазана-короба. Плыл он к берегу, держа подсечку в зубах, и они вместе с отцом выволокли на траву бронзовую рыбину. Папа отдал мальчишке всех пойманных карасей – целая сумка набилась ими, – а себе оставил только красавца-сазана.
Еще запомнилась мне история про кружок[1]. Собрал папа на озере с красивым и таинственным названием Крицкое поставленные с вечера кружки, разжился парой щучек и хорошим окунем, а один кружочек так и не нашел – затянула его куда-то большая рыбина. Ну, не нашел и не нашел, бывает такое. Плывет себе отец к берегу, к поставленной на берегу палатке (жили они в то далекое лето с мамой на Крицком), а мама кричит: «Вов, что-то в камышах краснеет, не твой кружок, случайно?» Отец вылез из лодки – слишком мелко в том месте было, – подошел по колено в воде к перевернутому кружку и видит – сом стоит на мелководье с тройником в губе. Папа, недолго думая, хотел схватить его руками под жабры, но рыбина выскользнула, извернулась, и отец оказался верхом на соминой спине. Так и добрался до топкого берега – буквально на соме.