Иван Путилин – Русский сыщик И. Д. Путилин т. 1 (страница 2)
По выходе в отставку Путилин поселился в своей усадьбе на реке Волхове в Новоладожском уезде. Здесь на свободе у него созрела мысль разработать и издать в виде записок накопившийся у него за долголетнюю службу интереснейший материал по всякого рода уголовной хронике России. Нечего и говорить, насколько были бы интересны подобные записки, доведенные до конца непосредственно самим Ив. Дм. Он уже и принялся было за них. Привел в порядок многие бумаги, набросал план и распорядок записок, принялся за их детальную разработку.
Но как раз в то время, когда он желал приступить к печатанию своих записок, смерть неслышно подкралась к нему и унесла его в могилу. 18 ноября 1893 года в 7 часов вечера Ив. Дм. умер у себя в деревне от инфлюэнцы, осложненной острым отеком легких, как определил причину его смерти местный земский врач.
Так окончилась жизнь этого бесспорно замечательного в своем роде служилого русского человека. К сказанному остается только прибавить, что после покойного не осталось никакого состояния...
При жизни, с помощью жалованья и пенсии, он еще всячески изворачивался и мечтал даже удержать за собой приобретенную с помощью всяких банковских комбинаций и займов усадьбу. Но с его смертью рухнуло все. И движимое, и недвижимое пошло «с молотка» для расчета с кредиторами...
В руках наследников остались только отцовские записки да груды всяких интересных материалов. Этим единственным наследством они теперь, при посредстве издателя И. А. Сафонова, намерены поделиться с публикой.
Многие у нас с некоторым предубеждением относятся к «полицейской» карьере. Быть может, у них есть к тому и некоторые основания. Но во всяком случае надеемся, что приводимые ниже «записки» докажут еще раз ту старую истину, что талантливый и честный человек всюду может быть полезен для своей родины и что не место красит человека, а наоборот...
1908 г.
РАССКАЗЫ
В 187* году, поздней осенью, в Управление сыскной полиции явился неизвестный человек, прося дать ему свидание с начальником.
В это время я был чем-то особенно занят и мне было не до приемов. Но дежурный агент снова доложил, что явившийся желает видеть лично меня по какому-то очень важному делу, что он хочет сообщить о каком-то весьма важном убийстве, знает все дело, знает убийцу, чуть ли не был при этом сам...
Надо было принять.
Ко мне вышел, держа руки в карманах, ражий детина лет 25—30, высокий худощавый брюнет.
— Разве сегодня холодно, что у вас руки озябли? — спросил я.
— Так точно-с! — был ответ.
— Отчего же вы не носите перчаток?
— Не привыкли-с.
Видя, что незнакомец не понимает, к чему клонится речь, я переменил разговор.
— Что у вас там в кармане? Принесли что-нибудь? Так вынимайте и показывайте!
Мой посетитель молча вынул довольно большое чугунное кольцо и положил его предо мной на стол.
— Это что? — спросил я раздраженно. — И вообще, что вам от меня нужно?
Парень выпрямился и принял грустный вид.
— По убивству, ваше превосходительство. Убивец я, и прошу сослать меня на каторгу!
Эта явка с повинной показалась мне сразу странной и неестественной.
— Ну-ка, расскажи, в чем дело...
— Я убил свою невесту, ваше превосходительство. Полюбил я одну девушку и хотел на ней, значит, жениться. Выправил бумаги; к свадьбе заминки никакой. Зову Машу к венцу, а она мне вдруг взяла да и отказала. «Очухайся ты, — говорит, — пьяная рожа. Проснись, бесстыжие твои глаза. Семь лет ты собираешься жениться, а женился ли?» Подкатила тут злоба мне под самое сердце, я и решил ее убить. Позвал ее гулять. Она пошла. Я захватил с собой это самое кольцо. Шли мы по Фонтанке, завел я ее к портомойне за Цепным мостом, кругом ни души, да и поздно. Тут я ее и чубурахнул этим самым кольцом, а она прислонилась к перилам набережной и говорит: мерзавец ты, говорит, Васька... Я ее оглушил другой раз, взял за шиворот, да и сплавил...
Парень помолчал.
— Три недели никому не говорил, да совесть замучила, покоя нет... Спасите, сделайте милость, ваше превосходительство, отправьте на каторгу...
Налицо было все: признание и орудие преступления, жертва преступления была подробно описана, место было указано, указал он также и то, где до убийства жила его Маша. Казалось, обнаруживается преступление, а предо мной виновный, которого карает совесть.
Случая убийства за приведенное повинившимся время по моим сведениям не было, тем не менее усумниться было нельзя. Да и с какой стати человеку взводить на себя такой ужасный поклеп?
Предупредив для формы моего «убивца», что если его показание не подтвердится, то он будет наказан, я передал его дежурному чиновнику для снятия формального допроса и для дальнейшего разъяснения и расследования дела.
И что же?
Весь его рассказ оказался пустым вымыслом.
Объявленная убитой девушка была жива, здорова, и никто на ее жизнь не посягал. Явившийся с повинною действительно был ее женихом, и дело клонилось к свадьбе, но в последнее время он стал пьянствовать, вести беспорядочную жизнь, почему девушка и отказалась выйти за него замуж.
«Жертву» привели на очную ставку с «убийцей». Это, однако, нисколько не изменило его показаний. Он с самым спокойным и уверенным видом утверждал, что убил ее и что она осталась в живых, вероятно, потому, что «нырнула под лед, да выплыла». Когда же девушка стала утверждать, что в указанный вечер она с ним даже не виделась, то он горячо просил не верить ей и «сделать милость, сослать его в каторгу».
Услышав слово «каторга», девушка упала мне в ноги и в свою очередь начала умолять меня не ссылать ее Васю в каторгу, а Вася твердил свое:
— Достоин я, каторжник я!.. Прощай, Маша! Сгубила ты меня своим коварным карахтером, из-за тебя иду в каторгу!
Девушка, в простоте душевной, видя Васю в руках полиции, решила, что он вследствие отказа ее и собственного самообвинения непременно пойдет в каторгу, и тут же дала согласие выйти за него замуж («лишь бы его не сослали...»). Я приказал все же Васю посадить в арестантскую, а девушку отпустить домой. Но «убивец» продолжал упорно настаивать на своей виновности и просить о ссылке.
После разных разговоров, видя, что совокупность добытых дознанием фактов явно уличает его во лжи, мнимый убийца, окончательно запутавшийся в показаниях, начал уступать, а после четырех дней заключения в арестантской его болезненно настроенное воображение улеглось. Он пришел в себя и сознался, что все это убийство ему померещилось, что он его выдумал...
Чем объяснить это психологическое явление? Во всех других отношениях субъект этот оказался совершенно нормальным. Полиция много работала, чтобы выяснить, не имел ли на самом деле место подобный описанному им случай убийства, но было неопровержимо установлено, что это ложь. Не менее твердо было установлено и то, что никаких мотивов к ложному самообвинению у этого самозваного преступника не было. И если бы обстоятельства этого дела не были выяснены с такой полнотой, если бы, например, предполагаемая жертва не была бы отыскана полицией или если бы вообще в деле оказался хотя бы самый незначительный сомнительный пункт, — желание этого чудака попасть на каторгу, далеко не к торжеству правосудия, несомненно, исполнилось бы...
Что это за вид умопомешательства, — мне так и не удалось потом разъяснить. Иные говорили: алкоголизм, иные — вид падучей, иные — называли еще что-то... Но меня — видавшего всяких больных, упомянутых типов, и имевшего дело с этим дюжим Васей — все эти объяснения не удовлетворили... Так он и остался для меня психологической загадкой и до сих пор, хотя явка с повинной в несовершенном преступлении было явление вовсе не редкое в практике моих дознаний.
Вот одно из самых диких и, как потом выяснилось, одно из самых бессмысленных преступлений, доставивших мне наиболее хлопот и тревог... Слава Богу! Сыск оказался на высоте, и все окончилось благополучно, если можно только в данном случае говорить о каком-либо «благополучии». Но скажу сначала несколько слов об обстоятельствах и времени, когда случилось это неслыханное по своей дикости преступление.
Это было почти на первых порах моей деятельности в качестве первого начальника управления сыскной полиции, учрежденного при С.-Петербургском обер-полицеймейстере (потом градоначальнике) в 1866 году. Почти одновременно с этим вводились новые судебные уставы, и здесь на практике на первых порах между представителями новых судебных учреждений и сыскной частью часто возникали разные недоумения на почве взаимных прав и прерогатив.
Случай тяжелого испытания, как для новоучрежденной прокурорской и следственной власти, так и для сыска новой организации и представился в 1871 году, когда ввиду личности убитого и могущих отсюда произойти политических недоразумений было категорически потребовано свыше, чтобы преступники были обнаружены немедленно и во что бы то ни стало...
Итак, 25 апреля 1871 года часу в девятом утра в управление сыскной полиции мне было дано знать, что австрийский военный агент, князь Людвиг фон Аренсберг, найден камердинером мертвым в своей постели.
I
Скажу несколько слов о личности и жизни князя.
Он жил на Миллионной улице в доме бывшем князя Голицына, близ Зимнего Дворца, как раз против помещения первого батальона Преображенского полка.