Иван Прохоров – Спаситель (страница 53)

– Братец, стало быть? – дыхнул на него густым перегаром полковник.

– А… аз… еже бо… конюх, – промямлил Савка.

Полковник кивнул, продолжая с любопытством разглядывать Савкино лицо.

– Амо ево, в пыточную, Осип Тимофеевич?

Карамацкий протянул руку, схватил Савку за волосы, дернул его голову набок.

– Ведаешь, голубь, яко мы с тобою поступим? Мы тебя посадим на особый кол. Токмо во-то дождемся твоего братца, дабы слышал он и зрил твои мучения.

Полковник стукнул Савкиной головой о стену.

***

Весь вечер Завадский сидел в молчании, а когда наступила ранняя ночь, встал у окна и около часа смотрел во вьюжистый сумрак, после снова опустился на лавку у стены под полотнищем с вышитыми северными узорами, обрамлявшими голову китайского водяного оленя, и при свете одинокой свечи сидел около двух часов глядя перед собой. Свеча догорела и погасла, Филипп сидел в темноте, пока не заглянул Данила, который даже не сразу увидел его. Он зажег новую свечу, Завадский молча поднял на него взгляд.

– Воротилися Егор с Бартоломеем, – тихо, по-домашнему сообщил Данила, присаживаясь на лавку у стола, – шарили по кабацким дворам, особливо засиделись в заречье идеже ярыжья шваль алкашествует. О деяниях в остроге ни слуху ни духу, онамо [там] сказывают с Маковска и Кети призвали стольников в Томский острог.

– Розыск. – Догадался Завадский.

– Да давеча вышли по Томи и Ушайке отряды…

– Засады на дорогах.

– На Ачинск покамест можно уйти, Филипп.

Завадский промолчал.

Данила склонил голову и сидел так около минуты, потом посмотрел на Завадского, спросил:

– Разумеешь он паки жив? Индо не изувечен непреоборимо [необратимо]?

– Карамацкий не так глуп, чтобы его убивать, пока он полезен как приманка.

– Приманка?

– Мое условие воеводе – живой и здоровый он встречает меня на дозорной башне. Но… Я не знаю, насколько ум Карамацкого сильнее его безумия.

– Ежели не будет его на башне… стало быть, уйдем.

Завадский коротко кивнул.

– А по-иному?

– Я пойду один…

– Как?!

Завадский вздохнул.

– Я еще не придумал.

– Опомнись, брат! – рассердился Данила. – Еже зде думати!

– Иди спать, Данила.

Верный рындарь посмотрел на Завадского, будто оценивая его состояние и пошел из избы, но перед тем как выйти, сказал:

– Хочешь али нет, обаче ежели удумаешь дурить, я пойду с тобой.

– Нет, Данила. – Сказал Завадский. – Будет только хуже.

Данила окинул его хмурым взглядом и ушел, а Филипп продолжил в одиночестве сжигать часы в тяжелых ночных думах.

Где-то вдали уже голосили первые петухи, наступал новый день и всего двое суток оставалось до субботы, когда – либо ничего, либо еще хуже и совсем крошечный, сотканный его страстным желанием призрачный шанс.

Когда за оконцем забрезжил розоватый рассвет, Завадский резко встал, упер руки в дубовую столешницу, прищурился, зашевелил губами, глядя на недоеденную луковицу, затем брови его поползли наверх.

Выглянув из избы, он приказал караульному позвать Акима и Данилу.

Сонные братья пришли через пару минут.

– Отправьте людей, чтобы срочно сыскали купца Пеликана или десятника Боброва, – сказал им Завадский, – кого быстрее найдете – неважно. Главное передайте им, что я хочу сегодня встретиться с Истомой.

***

Весь день потратили люди Завадского на поиск Истомы, да все бестолку. С трудом нашли только уже вечером купца Пеликана, а Кроля Боброва и вовсе не сыскали. Да мало того – Пеликан упирался, говорил что знать не знает никакого Истому. Разъяренные люди Завадского схватили его за шкирку и хотели даже избить, но Данила остановил их – присел рядом с Пеликаном на лавку и заговорил с ним по-братски о том, что делить им нечего и что дело их общее. Данила рассказал о себе, общине и о том, как сожгли в срубах за веру его отца, мать и старшего брата и умилостивил такими речами упрямого Пеликана. Тот сдался.

По уговору следовало Завадскому прибыть к старой мельнице на краю Боголюбовки. Разумеется, там никакого Истомы не было, а только хмурые разбойного вида вчерашние казаки, стрельцы, крестьяне и холопы. Для Филиппа это не стало неожиданностью. Его посадили в розвальни, дали мешок, велели надеть его на голову. Данила и Антон воспротивились было, но Завадский остановил их поднятием руки и надел мешок. Розвальни понеслись и примерно через час остановились. С Филиппа сняли мешок, он обнаружил перед собой большой двор на краю леса, там горели костры, у которых толпились вооруженные разбойники. Над ними возвышалась на холме просторная изба с какими-то пристройками.

Завадского ввели в нее. Истома сидел в большой горнице в новом военном кафтане в окружении разбойного вида охранников. На столе стоял чан с узваром, кувшины, обилие снеди – жареное мясо, рыба, пироги, пряники, соленые грибы в кадках, калачи и горшочки с гречневой и пшённой кашей. Было не совсем чисто, хотя из светлицы доносились приглушенные женские голоса. Истома поднялся навстречу Завадскому и по привычке проницательно, не моргая глядел ему в глаза будто пытался прочесть мысли.

– Ты помнишь, еже я давал обещание отсекнуть тебе голову, елико встречу тебя еще раз на своей земле?

– Помню.

– Аще ты не принял мои слова всерьез, ты либо дурак либо буестник [безумец].

Истома развел руками, поглядев по сторонам. Его люди кровожадно заулыбались.

– Я принял твои слова всерьез, но я пришел к тебе с выгодным предложением.

– Предложением?

– Поможешь мне, и взамен получишь кое-что получше моей смерти.

– Ин еже?

– Томский разряд.

В избе воцарилась глухая тишина. Истома замер и задрав подбородок внимательно смотрел на Завадского десять секунд, после чего будто отмер – улыбнулся.

– Томский разряд и так наш.

– Да! Верно! Наш! – закричали люди Истомы.

– Да? – Филипп растерянно поглядел по сторонам. – Тогда почему вы прячетесь в какой-то дыре, как мыши, а не сидите в Томском Кремле?

Рындари притихли, Истома снова принял на себя серьезный вид и задрал гордый свой подбородок.

– Говори!

Глава 28

Суббота

Ранним утром, еще засветло, свернули с моста на змеистый въезд двое груженых рыбой саней и долгой улиткой взбирались на взгорье к главным воротам томского кремля. Уже тронул розоватый свет пологие склоны и взошел за скованными изморозью елками золотистый утренний дым, когда крохотный обоз, наконец добрался до шестиметровых дубовых ворот.

Из первых саней лихо, несмотря на возраст выскочил иеромонах Филофей и дыша на руки густым паром деревянной от мороза походкой поспешил сообщить настойчивым стуком о прибытии преисполненных благочиния скромных служителей Божьих.

Под навесом дозорной башни показалась долговязая фигура. Филофей задрал голову и перекрестил ее. Тотчас за воротами послышалось движение тяжелых засовов, сами ворота отворились, за ними встречали их трое хмурых казаков с мушкетами, позади догорал дежурный костер. Филофей уже успел ссутулиться и старческой походкой вместе с санями вошел в острог, крестя по очереди каждого казака и повторяя негромкую скороговорку, в которой слышалось только: «храни Господи».

Затем Филофей остановился, с трудом разогнул «старческую» спину, устремил лицо наверх и умаслившимися глазами уставился на единственную маковку с крестом бревенчатой церквушки в центре острога.

– Господи Боже Святый, лепота-то какая! – воскликнул он, приложив ладони к груди. – Оутре крест Господень сияет в злате!

Казаки недовольно переглянулись.