Иван Прохоров – Спаситель (страница 35)

– Оставайся здесь, – сказал он позже, когда они лежали на кровати, а свеча у зеркала превратилась в огарок, – я поговорю с твоим отцом.

– Он мне не отец.

– Кирьяк?

– Моего отца ты убил.

Завадский посмотрел в ее лицо и вдруг понял, насколько похожими они были и что удивительно – она поняла это намного раньше.

– Вассиан?! Твой отец?

– В общине все, кому от десяти годов от роду полма дети его.

– И он решил забрать всех вас с собой, когда на горизонте замаячил его персональный конец?

– В царствие божие.

– Ты в это веришь?

– Аще есть разница? И за малые сумнения сожгут в срубе без причастия.

Завадский вдруг резко повернулся к ней.

– Слушай, Капитошка, ты знаешь кто я?

– Да. – Сказала она тихо.

– Тогда останься со мной. Мы исправим это. Наше прошлое.

***

На следующий день, до полудня Филипп в сопровождении свиты осмотрел город. К его удовлетворению, управленческий костяк, собранный из старцев во главе с Серапионом, проявил недюжинные организаторские способности. Староверы умели не только хорошо работать, но и управлять. Строительство двойной стены «Храма Солнца» почти завершили несмотря на то, что город в десятки раз по площади превосходил Причулымский острог. Срубленные на просеки сосны пошли на строительство. Дополнительно на санях волокли бревна из лесу. Каждый прямолинейный участок венчала дозорная башня, четыре из них были въездными. Завадский поручил Афанасию – бывшему казацкому десятнику, отрядить наряды для несения службы вокруг города. Были оборудованы тайные места для секретов и постов наблюдения. Непросматриваемые участки переломали в засеки. Проложили тайные тропы для пашенников, собирателей, охотников и рыболовов и вообще всех выезжавших с острога по торговым делам. Во времена тревог в те годы били в колокола, но полукровка научил их делать рожки из бересты, которые оглушительно ревели, напоминая Завадскому вувузелы. Бойцы назначенные в охрану города обязаны были выучить разные сигналы – от «наблюдаю чужаков» до «всеобщая оборона». Город продолжал расти численно. Почти каждый день прибывали новые желающие стать жителями «города будущего» – причиной такого роста стали специальные засады, встречавшие путников на дороге и помогавшие им добраться до спрятанного от посторонних глаза «Храма Солнца».

Со стороны своего дома Завадский поручил Акиму отобрать наиболее надежных неболтливых людей и выстроить казенный лабаз за ручьем неподалеку от стены в наименее оживленной части города. В лабазе же – прорыть тайный подкоп из города в глухую нагорную часть леса, окруженную плотными засеками. Ни на что не рассчитывал Филипп, следовал лишь своему инстинкту.

К полудню он явился на поляну, окруженную кедрами в северной части города. День был пасмурный, сыпал снежок. На поляне стояли двенадцать покрашенных золотом сосновых гробов на деревянных катафалках. Место в качестве погоста для братьев, отдавших жизнь за веру, выбрал старец по имени Метуселах, любивший пространно говорить о красоте природы и мира, играть на ложках, как бы невзначай рифмовать строки из Священного Писания и вообще был в душе большим художником. На пальцах он носил перстни и любил нарезанную соломкой репу жареную на жидком сале, на манер картошки-фри, к которой приучил его Завадский.

На похоронах собрались все близкие усопших, влиятельные горожане, начальники импровизированных отделов и все военные, чуть поодаль стояли и члены общины. Никому не запрещалось присутствовать – даже напротив, Завадский был рад большому количеству людей, но численность «Храма Солнца» приближалась к четырем тысячам человек и всем просто не было места. Только любопытные дети забрались на кедры, крыши ближайших изб и лабазов и наблюдали, особенно интересовали их (как, впрочем, и остальных) полсотня вооруженных мушкетами и одетых в одинаковые кафтаны и начищенные сапоги воинов городской охраны. Выстроившись в две шеренги, они недвижимо стояли позади гробов.

Серапион провел отпевание прямо на полянке, прочитал молитвы, отрывки из Апостола и Евангелия. Выглядел он торжественно, как молодой папа Римский. Однако с процедурами не затягивал. После того, как десяток юнцов пропели молитвенные песнопения, Серапион отошел к кедрам, заняв место с другими старцами. На полянку перед гробами вышел Филипп.

Как всегда, перед выступлением, он не спешил начинать речь. Медленно шел он вдоль гробов, подолгу удерживая взгляд на каждом усопшем. Все кругом затаили дыхание и следили за ним в абсолютном молчании, так что слышно было как заливается где-то свиристель.

Остановившись у гроба с Еремой, он долго смотрел на него, затем медленно поднял взгляд и заговорил, как всегда, поначалу негромко, с паузами после каждой фразы, а потом все быстрее, пламеннее и экспрессивнее:

– Боль прощания сегодня омрачает наши души, но… вы должны помнить… их смерть не была напрасной. Они погибли за нас! – Завадский приложил руку к сердцу. – И они здесь! В наших сердцах навечно. Да, они покинули наш мир, но впервые… Впервые, братья и сестры, наши братья были отомщены! И отныне все – отсюда до Северно моря знают, что так будет с каждым, кто поднимет руку на брата или сестру из «Храма Солнца»!

В толпе раздались возгласы одобрения.

– Посмотрите на их лица – в них нет страха! – продолжал Завадский, повышая голос. – Потому что они знали, как знаете и вы – мы не рабы и не холопы! Мы пронесли свою веру в душах и сердцах через земной ад, отдав все, чтобы стать свободными! Здесь, на своей земле, без царей и дворян! Мы не поклоняемся никому, кроме того, чей свет горит в наших душах!

Толпа начала заводиться – раздавались крики, ближние ряды кивали головами, особенно возбуждены были воины.

– Мы не бунтовщики, потому что мы сами хозяева здесь. Мы не прикидываемся царями, потому что мы и есть цари. Мы долго искали свой дом и наконец нашли! И теперь мы никуда не побежим! Посмотрите, – Завадский указал на улыбающегося Мартемьяна Захаровича, стоявшего поодаль вместе с Медведем и Сардаком, – с нами приказчик Причулымского острога и скоро другие приказчики и воеводы будут переходить на нашу сторону, потому что на нашей стороне правда! А те, кто выберет сторону зла – что ж, их выбор – их пороки, но мы не обязаны нести крест чужих грехов! Мы выжили не для того. Наши братья ничего не боялись, потому что были Его воинами! Вы сами знаете, потому что умеете слышать Его своим сердцем! Все что вы видите вокруг, наш город – это заслуга всех нас и именно в этом мы их сильнее! В единстве и братстве!

Толпа уже экстатически бесновалась, Завадский замолчал, поглощая ее энергию и вдоволь насытившись, медленно поднял руку, усмиряя толпу.

– Я не обещаю, что будет легко! И никогда не обещал рая небесного. Но я клянусь! – Завадский положил руку на грудь мертвого Еремы. – Клянусь перед могилами моих братьев, что я не предам их! Меня ничто не остановит на пути к тому, за что отдали они свои жизни! Я не царь и не повелеваю. Но кто готов пойти со мной – поклянитесь и вы!

Толпа загудела словом «клянусь» и у Филиппа даже холодок по спине прошел от этого покатившегося вдаль тысячеголосого рева – как на Красной площади во время парада.

Завадский кивнул Антону. Тот дал короткую команду, и шеренга пятидесяти солдат вдруг слаженно, в ногу как единая машина прошагала к гробам, одновременно снимая с плеч мушкеты.

– Заряжай! – приказал Антон.

Раздалось бренчание. Приклады мушкетов уперлись в плечи. Стволы – к верхушкам сосен.

– Спите спокойно, братья. – Сказал Завадский, двумя перстами начертив в воздухе крест.

– Пли!

Пятидесятствольный залп оглушил всю округу, полянка погрузилась в пороховой дым. Это невиданное прежде зрелище заворожило всех. Филипп вклинился в толпу, направляясь к главной улице, так что охранники не успевали оберегать своего хозяина – кругом Завадского мелькали лица, наполненные обожанием, руки тянулись к нему, норовили коснуться. Толпа как живой кильватер двигалась за ним.

– Я с тобой, Филипп. Я с тобой, брат! Мы до конца с тобой, брат Филипп. Храни тебя Бог. Спаситель. – Раздавалось отовсюду.

Глава 19

Впервые увидав в лунном свете крупные фигуры стрельцов, Васька оробел. Грудившиеся на замерзшей Томи даже издали казались великанами, как Филин, а те, кто соскакивали за ними с саней – ловки как Данила. Разве что полукровка лихостью их превосходил, но то не человек был, а черт, и к тому же один – даром что против целого отряда. Ратники свистели, кричали, звонко хлопали для согрева в ладоши, мелькали страшные сабли, полумесяцевые лезвия бердышей. Стрельцов, казаков и прочих служилых семнадцатилетний Васька боялся с детства, наслушавшись страшных историй вечно гонимых староверов, еще до того, как ссыльный за убийство и разбои казак с серьгой в ухе на глазах у него изрубил саблей старшего брата Егора. Теперь Васька понимал, что трясет его не только от мороза.

Полчаса назад к продрогшему Ваське, караулившему под ракитами пару саней, на которых они ехали по замерзшей Томи почти сутки, неслышно явился из прибрежной тьмы Данила.

– Бродним [идем], малой, – сказал он и могуче хлопнул Ваську в плечо, так что тот пошатнулся.

– Обожди! – ответил замершими губами Васька и стрельнув глазами в зеленое небо, с деревянной суетливостью извлек из саней старую пищаль с обломанным прикладом.