Иван Прохоров – Спаситель (страница 28)

В последующие три дня в общину прибыли еще две большие группы крестьян. Они говорили, что в окрестностях до самого уезда давно ходят слухи о райском граде для всех угнетенных и несправедливо обиженных. Не всем, правда было суждено отыскать к нему дорогу. Завадский принял их, в очередной раз вспомнив неутешительную мудрость, заключенную в словах Черной Королевы – порой приходится сильно бежать только чтобы оставаться на месте.

Глава 15

Прибывший на четвертый день Серапион недовольства не выказывал, смеялся привычно, с аппетитом угощался блинами со сметаной, пил квас, балагурил по-доброму, не скупился на житейские советы.

– Пришло время, Серапион, – сказал ему Завадский, отодвинув оловянную кружку, – отныне здесь твое место и все общины ты должен свезти сюда.

Серапион чуть блином не поперхнулся, но улыбку сохранил.

– Яко сице [так] мочно, брат? Все общины… И добро и пашни оставить? Да Амвросий… сам ведаешь – пойдет ли?

Завадский откинулся в кресле с подушечкой, которое специально по его заказу соорудил ему плотник.

– Знаю, – сказал Филипп понимающе, – дело непростое, но иного выбора у нас нет. Я видел, как целый острог едва устоял против банды киргизов. Но у них были хотя бы ружья и крепкие стены, а у нас и того нет. Порознь мы все сидим на пороховых бочках и хорошо, что ты умен и трезв рассудком, ты в гарь не полезешь, но какой выбор себе оставляешь, случись любая беда? Здесь повсюду то казаки, то степняки, то кочевники, то разбойники, то варвары, то еще какие дикари и все норовят ограбить, убить тех, кто слабее. Вечно бегать и прятаться по лесам – не смешно ли тебе, серьезному уважаемому человеку? Пора объединяться, брат Серапион. Ты получишь то, что заслуживаешь – станешь главой всех общин. Будешь крестить рожденных здесь младенцев. Вместе мы построим город, которым ты будешь управлять.

– Упра… влять?

– Именно. У нас будет своя армия, свои союзники в острогах, наша земля и народ будут расти. Уже растут, ты видишь! Мы станем силой, с которой все будут считаться. Что до Амвросия… – Завадский махнул Даниле и тот ввел стоявшего за дверью его сына Егора. – Был уговор – согласие старца в обмен на вызволенного из плена сына. Возьмешь его с собой и напомнишь Амвросию о данном мне обещании.

Завадский видел, что Серапиону не нравились его слова, но он видел и то, что Серапион ему верил, а звериное чутье подсказывало – ставить сейчас нужно было именно на это.

Распрощавшись с Серапионом, Филипп выглянул в открытое окошко, за которым обессилевшим зноем истекал последний день бабьего лета и вышел на улицу. Обойдя избу, оказался у крохотной пристройки, где едва не столкнулся с Капитолиной.

Завадский улыбнулся, поглядев ей в глаза, снова поразившись их нежной красоте, которой будто никто больше не замечал. Капитолина взгляда не отводила, чувствуя свою силу и наслаждаясь ею. Почему-то Завадский не удивился, что именно она согласилась ухаживать за раненым полукровкой. Остальные женщины его боялись и бесполезно было рассказывать им о генетическом заболевании – в некоторых взглядах люди семнадцатого века ненамного отставали от своих потомков.

– Как он? – спросил Завадский.

– Гоже, яблока кусочек еже [что] малое дитя ест, а сам с зазору трепещет во еже [будто] казака заместо меня увидал.

– Хорошо, что ты ему понравилась, Капитошка. Значит он умеет не только убивать.

– Точию [только] тебе кручина, Филипп?

– Горе соблазн принимающим, не услыхавшим мудрости Его, не узревшим света Его.

Капитошка приподняла брови и склонила голову набок, придав лицу простовато-милое выражение.

– Ой, что ты, братец, ради простой вдовы-то! Вот давеча с беглыми послужильцами прибрели две девки одна другой краше, для них проповеди твои въяве станут что мед.

Завадский со смущенной улыбкой опустил взгляд, смиренно принимая удар.

– Вот значит, как ты обо мне думаешь?

– Разве важны думы мои? Мне аще за мои малые сомнения ад сызмальства уготован. Главное, что паства тебя почитает чуть ли не новым Спасителем.

– Но не ты?

Она пристально посмотрела на него, на этот раз без улыбки.

– А может тебя бояться надобно, а не казаков иль бесноватых?

– В самом деле, – усмехнулся Филипп, – ни дыб, ни причастий огнеопальных…

– Деяния твои не ради паствы.

– А ради кого?

– Мужики еже дети – присно по глазам изведать можно. Кто таков Вассиан с двенадцати лет для меня уж не втай. А ты – яко молвить стал, я поняла, что его время ушло.

– И что же там видно, по моим глазам? – приблизился к ней Завадский, ощущая, как колотится сердце.

– Еже тебя ничто не остановит.

Завадский заглянул в ее нежные глаза, в которых будто апокалиптические солнца растекались мягким светом серые радужки.

– Может меня бояться и стоит, вот только боишься ты не меня, – тихо сказал он, – пуще ты себя боишься.

Девушка отшатнулась, будто от вспыхнувшего огня.

– Что с Вассианом когда-то, что теперь…

Она ничего не сказала – с трудом отвела удивленно-испуганный взор, развернулась и зашагала прочь.

Завадский смотрел ей вслед – как быстро идет она, наклонив вперед голову, как белоснежный сарафан оттеняет загорелые икры, такой же матовой притягательности шею, нежные запястья, упругую плавность щеки и подбородка, когда взглянула она на нарядную девку. Все, связанное с ней отзывалось волнением.

Когда она скрылась за кузницей, Завадский вошел в пристройку. На рогознице сидел полукровка в чистом исподнем, держался за бок и слегка покачивался, словно проверял – может ли он двигаться при таком ранении. Завадский заметил, что круги под глазами у него уже не так черны и на лбу нет испарины.

– Лучше? – спросил Завадский без надежды на ответ.

Полукровка посверлил его взглядом, периодически кривя лицо, а потом сказал неожиданно:

– Лучше.

– Так ты русский? – удивился Завадский.

Хотя на русского он все же походил мало – скорее на индейца с легкой примесью то ли испанца то ли островного азиата. Эдакий Тахар Рахим.

– Где моя пыжатка? – спросил «Тахар Рахим».

– Чего?

– Оружием не докучаю, а на пыжатке и гроша досталь не насипуете.

Завадскому навязчиво казалось, что в этом странном молодом баритоне с необычным легчайшим акцентом он слышит речь современника. С трудом оторвав от полукровки взгляд, он выглянул за дверь, где стоял вооруженный караульный.

– Вася, знаешь, что такое пыжатка? – спросил у него Завадский.

Караульный кивнул, моргая собачьими глазами.

– Сыщи ее среди вещей киргиза и принеси.

Вася кивнул и ушел в избу.

– Как тебя зовут? – спросил Завадский, вернувшись к полукровке.

– Меня… – полукровка резко втянул воздух ртом и оттянул губы книзу, – зовут Бесноватым.

– Но вряд ли родители выбрали тебе такое имя по святцам.

Полукровка снова выдал гримасу вместо ответа.

– Кто научил тебя владеть оружием? Киргизы?

Скривившись в очередной раз, он мотнул головой.

– Сам выучился.

– И откуда же ты?

Полукровка не ответил.

Филипп с интересом смотрел на этого загадочного воина, которому трудно было определить хоть какую-то роль, хоть какую-то принадлежность. Чудна людская порода и полна порой загадок.

– Молчишь, но я вижу, что русский язык тебе родной. Зачем же ты сошелся со степняками? С ними лучше?

Усмешка полукровки обернулась затяжной судорогой, после которой он широко и зло улыбнулся.

– Киргизы поклоняются оружию, а не богам. И вящше [больше] платят, егда [когда, если] с добычей везет.