Иван Поляков – Остров жизни (страница 38)
– Это то, что вам нужнее, – проговорил мужчина, и взгляд его, тяжёлый и бесцветный, остановился на лице юноши. – Учти. Обманешь её, из-под земли достану.
В голосе не было ни особой злости, ни даже угрозы, и именно это пугало больше всего. Кадык юноши едва заметно дрогнул.
– Я… я не возражаю.
– Твою да через телегу, ещё б ты против был! – Заплечный мешок упал в сухую траву, разметав листья... – Так встань-ка в позицию, на которой вчера закончили. Встань-встань. И монеты убери. Выронишь – потом ползать собирать будешь.
Сделав как сказали, Гай с обычным неудовольствием поднял тяжёлую деревяшку. Ему это только казалось или в самом деле из дня в день яблоня становилась только тяжелее? Усталость не иначе. Разве способно было дерево и тяжелеть? Высыхать оно должно было! Всё это плечи и спина. Эх, треклятая доля.
Гай встал в позицию, поднял деревяшку, взмахнул и… повалился в траву, не удержав равновесие. Да что такое?! Он же только накануне проделал подобное больше полсотни раз! Где, спрашивается, справедливость?
Улыбка потонула в жёстких усах.
– Чего валяешься? – не удержавшись, бросил Ивес, и пальцы его потонули в щетине. – Умение, знаешь, само не придёт. Давай-давай. И на месте не стой. Шаг, взмах. До того края прогалины и обратно, – чеканя по-военному, скомандовал мужчина. И добавил чуть тише: – Посмотрим, как ты рухнешь на повороте.
Весьма приободряюще.
Проскрипев про себя пару бранных слов, затем ещё пару, чтоб уж наверняка, и на том успокоившись, юноша поднялся. Нога как точка опоры, корпус с разворотом и р-раз, будто тяжёлый колун рассёк воздух в попытке выдернуть ко всем угодникам плечи.
Удар. Два. Десять. Поворот! Гай полетел на усыпанный листвой дёрн, и кровь проступила на паре свежих ссадин: на локте и предплечье, поверх грязных полосок.
Юноша поднялся, и всё сначала. Точно механизм чеканящий одно и то же движение.
«Не люблю воду!» – вторил про себя юноша, всякий раз подныривая под руку несуществующего противника. И холодный пот пробивал его при одной мысли о помывке.
– Как сказал однажды Жак Кривой, – великое искусство рубки тем и отличается от резки кочанов, что при нём нужно двигаться.
– Умный человек был этот Жак Кривой, – заметил Гай, ясно ощущая, как всё сильнее с каждым взмахом плечевая кость выходит из сустава. Вываливается и, дёргая, посылает волны боли вдоль вздувшихся лопаток. Это сложно было не ощутить, можете поверить.
Ивес ковырнул в зубах жёлтым ногтем.
– Да нет. Так, идиот один. Обучал нас когда-то, с какого конца сподручнее браться за пику. Два часа и в первый ряд, всё одно кроме этого «знания» ничего не пригодится.
Взмах, и резкий выдох вырвался из горла.
– А если идиот, может не стоит его цитировать?
– Что? – бросил Ивес и приподнялся на локтях. – И кто это тебе сказал, что Жак Кривой был идиотом?!
– Вы же сами и…
– Он на два года побольше многих прожил! – Опустившись, мужчина в задумчивом недовольстве прищёлкнул языком. Взгляд его неспешно прошёлся по сквозящим зимой дырам в лесном пологе. – В последний год даже в чины выбился вроде б. Обидно, наверно. Через столькое пройти, чтоб голову в пустяшной, по сути дела, перепалке под Арлемом снесли.
– Пап!
Подпрыгнув, точно ошпаренный, Ивес поймал макушкой низкий сук. В спине его тренькнуло, и полностью обезоруженный мужчина вернулся к корням. Уже спустя пару мгновений, сориентировавшись на звук, Зое проломилась сквозь кустарник. Гай хотел было испугаться, но выражение у девушки было такое, что он в мгновение забыл о собственных трудностях. Деревянное оружие полетело в сторону, и сразу четыре руки подхватили главу семейства по дмышки.
– Пап, Дезири рожает!
То ли от новости, то ли от удара глаза у мужчины сделались огромными, точно у совы, и вместе с тем абсолютно непонимающими.
– Твою да?..
– Дезири рожает, – повторил Гай, сообразив, что тот ни на денье не понял.
– Твою да через… – резко выпрямившись, мужчина распихал молодёжь. – Кто позволил?!
В доме стояла неразбериха и толкотня. Вера, слух которой вдруг приобрёл странное свойство слышать, но только что-то по делу, верховодила процессом, как старый дирижёр каким-то странным хороводом. По велению рук её всюду по комнатам брякало и тренькало, и мужчины как умалишённые носились с котелками и вёдрами, подушками и простынями. Впавший в подобие ступора, Бонне топтался на месте, не зная, куда ему податься.
– А могу ли я чем ниб… Нет? Хорошо… Гай! А могу ли я чем-нибудь тебе помочь?
Зое, чьей основной обязанностью было раз в несколько минут промокать полоску плотной ткани и, выжимая, класть на лоб роженицы, покосилась на окно. Вечер, тонкая алая полоска растянулась вдоль холма, сделав вершины чёрными и отлившись в кровавой меди. Люди уже собрались у воды. Спускали лодки.
– Твою да, ну не сейчас же!
– Дитю, детка, не прикажешь, – подняла на неё стеклянные, выцветшие с возрастом глаза Вера. – Ему завсегда видней, когда свет увидеть.
Сжав сухенькую руку старушки, Дезири застонала. По высокому лбу катились крупные градины пота, а соломенные волосы девушки сбились в колтун.
Ощупав живот, вздувшийся так, как Зое и не думала, что он может, бабка удовлетворённо закивала:
– Ничего, милая, глядишь, всё обойдётся.
Зацепившись за табурет, оруженосец выплеснул на пепельные залысины Ивеса с пол-ушата воды, а Бонне всё так же топтался в углу, точно там ему было и место.
Дыхание участилось. Градины пота на высоком лбу все взбухали, кисть же Дезири тряслась, так сильно девушка сжимала сухую и костистую руку.
– Всё хорошо будет.
Полутьма скрыла углы и размывала очертания. Бонне беззвучно дремал в том же углу, отец же, вдвое более сильный и теперь уже втрое более опытный, беззвучно сидел, и остекленевшие глаза его были недвижимы. Лицо Дезири – белое, точно полотно, и отсветы пары огоньков, пляшущих на свечах, не особенно спасали положение. Всё, что у них выходило, это лишь сильнее заострить её профиль и черноту, заложившуюся под глазами.
Пронзительный крик встретил ночь. Резкий и яркий. Живой. Он взметнулся к потолку с час назад, и будто камень упал с сердца у всех присутствующих.
Зое, уставшая немногим меньше Дезири, положила голову на плечо оруженосца.
– Там кричали вроде. Ты б сходил, глянул, чем дело кончилось.
Гай также взмок и даже как будто осунулся всего за пару часов. Смотрит, хочет что-то сказать, но не делает этого, а покидает комнату. Хлопнула дверь, и тут же куриный гвалт заполнил двор. Молодые да дурные, никто ведь не загнал. Ни до пернатых как-то было.
Коричневое личико и большие, пронзительные ярко-голубые глаза: теперь они были закрыты. Девочка. Её обмыли, вытерли, запеленали и уже такой вернули матери. Девочка уже не была лишь её. Их общая. Деревенская.
– Надия.
[1] Хотя тот и был редкостью, и даже у мельника нашлась бы всего пара мешков.
Глава 7. С миром.
Зарево уже давно потухло в глубине ночи. Остров скрылся во мгле, но споры у воды лишь разгорались. Бессвязные, размазанные выкрики пробивались сквозь мутные пластины окна, огни факелов заставляли тени испуганно метаться.
Ну и что это? Что такого могло произойти, чтобы даже спустя два часа[1] толпа не разошлась?!
Выдохнув, Зое провела ладонью по лицу. Кожа оказалась сырой от пота. Понемногу сердце её успокоилось и уже не долбило так по вискам, позволяя вслушаться. Смазанный ор в глубине ночи перемежался со стрекотом кузнецов.
После гибели сэра Ланца, как не больно это признавать, люди разошлись уже спустя час. Чего было высматривать, когда всё и так ясно? Победил? Но тогда почему выкрики столь ретивы?
«Либо да, либо нет, третьего вроде как не дано».
Так и не дождавшись Гая, пылая и плюясь, глава дома отправился следом, но и он пропал, растворившись в бурлящем где-то между островом и домом людском шторме. Ни в чём нельзя положиться! С четверть часа, проведя у окна, Зое, как наиболее свободная из присутствующих[2], отправилась следом.
Отсветы факелов плясали на сухом тростнике, на стенах домов и лицах. Голосов было во множестве, но все они рвали воздух одновременно, и разобрать что-то одно в общем оре не представлялось возможным. Уже наученная недавним опытом Зое не стала лезть в гущу, а, оглядевшись, обратилась к ближайшей фигуре примерно её возраста. Со сверстником всегда проще найти общий язык.
–...лово дал! – вероятно, по инерции выпалил Пепин, потрясывая не особенно-то смахивающими на оружие граблями.
В сравнении с прошлым разом, Зое повезло, но всё ж таки не особенно.