Иван Плахов – Дневник фюрерюнге, или Хроники с планеты Нибира (страница 2)
После школы мне предстоит ответственная и нелегкая работа: руководить трудовым отрядом славян-рабочих. Для этого я должен хорошо знать их язык и обычаи. Это мне дается нелегко. Мальчишки из соседней школы считают, что знание любого языка, кроме германского, унижает настоящего арийца. «Чужая речь оскверняет наш язык», – говорил когда-то один из основоположников Рейха, но знание языка рабов меня рабом не делает.
Славяне не настолько глупы, как думают обычные немцы. Наоборот, они хитры, вероломны и лживы, к тому же до сих пор верят в своего бога. Их узкому, неразвитому уму не доступна мысль фюрера, земного воплощения древнего арийского бога Вотана, что в поединке между богом и человеком победил человек, ставший сверхчеловеком. Но мы – их господа, мы должны быть умнее. Здравый смысл подсказывает, что рабская вера нам выгодна. Она говорит, что всякая власть от бога. Священники уговаривают славян служить нам и не чинить никаких препятствий.
Хотя что они могут сделать! Оружия у них нет, воевать они не умеют: разве что ломают в знак протеста инструменты, пытаясь бастовать и отлынивать от работы. Дурное племя. Иногда министерство по эрзац-народам проводит среди них плановые чистки, организуя инфекции и массовый мор, но это не приносит видимых результатов: популяция довольно скоро восстанавливается в прежнем объеме.
Фрау Хелена говорит, что славянские бабы – самые плодовитые и любящие самки из всех рас. Крайне любопытно взглянуть на них, этих баб. У нас в приюте женщин нет, если не считать фрау Хелены и двух ее помощниц. Мы воспитываемся по законам платоновского «Государства»: без отцов и матерей, а право встречаться с девушками-немками получают только те из нас, кто становятся штурмовиками. Это означает, что первую свою девушку я смогу увидеть в лучшем случае через три года, когда мне будет двадцать лет и меня примут в штурмовики после успешно пройденного испытательного срока.
Раньше, до повсеместной отмены института семьи в Рейхе, у немцев были отцы и матери, а дети учились вместе – и мальчики, и девочки. Но это привело лишь к социальному и половому неравенству. Гений фюрера отменил устаревший социальный институт семьи и заменил его на современный. Теперь мальчики и девочки воспитываются раздельно в специальных приютах, где их растят как членов одной семьи – любой немец в соседе видит своего брата, а в соседке – сестру.
Благодаря половой дисциплине и воздержанию качество немецкого народа необыкновенно повысилось. За политику размножения теперь отвечает министерство здравоохранения и расовой гигиены: в отцы и матери отбираются только лучшие из лучших, чье физическое и психическое здоровье безупречно. Возможно, когда-нибудь и я войду в число тех, кто имеет право участвовать в воспроизведении германского народа, но пока до этого так же далеко, как до Луны.
Собственно, написать эту книгу я захотел потому, что сегодня меня ждет особенный, самый сложный день в жизни. Момент истины. От того, как он пройдет, зависит вся моя дальнейшая судьба. Мне предстоит впервые увидеть славян воочию, встретившись с ними лицом к лицу на их территории, и убить одного из них. Я должен сделать это сам, чтобы доказать свое превосходство, доказать – прежде всего самому себе, что я выше сострадания к рабам. Вся моя жизнь была подготовкой к этому дню.
Меня честно предупредили, что не все с этим справляются. Славяне внешне ничем не отличаются от нас, они похожи на людей. Но я не верю, что они подобны нам, арийцам, иначе они бы угнетали нас, а не наоборот. Выживает сильнейший. Это закон природы, и отрицать его – полное безумие. Я хочу запечатлеть этот день навсегда. Мне поможет мозгоконтролер и редактор мыслеформ, который будет фиксировать все мои мысли и переживания и переводить их в слова.
Я не хочу проявлять слабость и начать записывать уже после того, что со мной случится. Не хочу невольно редактировать историю самого лучшего события в жизни.
P. S. Расшифровка мыслеформ со считывающего устройства Gedankenleser 404-Z фирмы Volks-Beobachter GmbH осуществлена в виде словесных и мысленных диалогов. Перед ними указан язык, на котором велась речь. Сохранена неправильность грамматических выражений и слов. Лингвистические формы, значение которых непонятно субъекту, транскрибированы латиницей так, как они были им услышаны. При литературном редактировании удалены моторно-рефлекторные и неструктурные внутренние мыслеформы как засоряющий фоновый материал повествования (всё, что касается первой сигнальной системы человека, – условно-рефлекторных связей, автоматически формирующихся в коре головного мозга при воздействии на рецепторы раздражений, исходящих из внешней и внутренней среды).
Для удобства восприятия материал автоматически разбит на главы, каждая из которых строго соответствует временно́й последовательности восприятия происходящего сознанием дешифруемого субъекта.
2
«Когда я гляжу сверху на красоты нашей родины, на безграничность ее просторов, меня охватывает гордость за то, что эти земли вечно будут принадлежать нам, немцам, благодаря гению фюрера».
– Далеко летите?
– В Герингбург.
– Ого, далековато! Это же за Уралом, на севере Сибири.
– Да, я еду туда для знакомства со славянами. В первый раз.
– Если вы еще ни разу не были в Сибирском комиссариате, то это на вас, мой милый друг, произведет сильное впечатление. Как вас зовут?
– Ганс. Ганс Мюллер. Роттенфюрер из фюрерюгенда, Данцигский 12-й приют Трудовой армии.
– Очень рад. Позвольте и мне представиться: Вальтер Циммерман, предприниматель. Помогаю строить дороги в Сибири.
– Разве дороги не в зоне компетенции Восточного министерства?
– А вы, я смотрю, юноша осведомленный. Да, конечно, прокладывают дороги и инфраструктуру подразделения рейхсминистерства. А мы им поставляем строительные материалы и технику по госконтрактам.
– Простите меня, господин Циммерман, но зачем вам нужно быть частным предпринимателем? Разве не лучше работать в одном из министерств Рейха и приносить там пользу нашей державе?
– Ах, милый Ганс, мой друг. Я, в отличие от вас, из поколения немцев, выросших при старом режиме. У меня были когда-то папа и мама, сестра и брат. Поэтому я предпочитаю ездить на персональном «Майбахе» и жить в собственном доме с прислугой из трех человек. Казенные «Фольксвагены» и гостиницы не для меня. Я таким вырос, еще до того, как возникло ваше поколение новых немцев из пробирок рейхсфюрера Гиммлера. Не спорю, идея разводить немцев как племенной скот вполне себя оправдала, но я предпочитаю старый добрый способ зачатия детей в постели.
– Но это же отныне строжайше запрещено?
– Потому я и живу один. Для немца закон есть закон. Максимум, что я себе могу позволить, – это посещать бордели в Герингбурге, когда бываю там по делам моей фирмы. Кстати, вы сами-то не планируете экскурсию в один из них? Могу дать пару адресов. Там узнаете, на что способно ваше тело помимо того, чтобы служить фюреру и Рейху.
– Какие ужасные вещи вы говорите, господин Циммерман! Я же член юношеской партии национал-социалистов, мы давали клятву на верность фюреру и Рейху.
– Сколько вам лет, милый Ганс?
– Уже семнадцать. Через два месяца буду сдавать экзамен на расовую зрелость.
– Ну а мне уже шестьдесят два года. Я родился в Дармштадте в 1932 году, за год до прихода партии к власти. В семь лет, когда я пошел в первый класс гимназии, началась Великая война. Для меня, маленького мальчика, ничего не предвещало грандиозных перемен, которые случились в следующие десять лет. Триумфальная победа Германии и союзников над Англией и Америкой, захват Британских островов и ядерная бомбардировка Вашингтона и Нью-Йорка, заключение Токийского мирного договора 1944 года и раздел мира с установлением вечных границ Рейха… В 1949 году в 17 лет я должен был окончить гимназию. Тогда фюрер провозгласил новую национальную политику. Институт семьи на территории Рейха был отменен, и я лишился права называть отца и мать родителями. Все немцы стали соратниками и друзьями, а иметь детей разрешалось лишь самым достойным – разумеется, членам партии. А я, знаете, в партии никогда не состоял. Моя мать, на четверть француженка, происходила из Эльзаса, и стать отцом я по закону не мог. Меня, такого же юного, как и вы, тогда это мало волновало. Больше всего было обидно, что отныне я стал сиротой при живых родителях, брате и сестре. Понимаете, я ничего не имею против партии. Я, как и фюрер, считаю, что только Германия была способна спасти цивилизованный мир от краха перед идеями коммунизма. Мы спасли Европу и мир, победили всех врагов… Но зачем было нужно лишать меня родителей? Почему наши чувства стали вне закона?
– Вы что же, господин Циммерман, подвергаете сомнению решения фюрера и партии?
– Упаси боже, мой юный друг! Я первым готов кричать: «Да здравствует фюрер», но зачем у меня отняли отца и мать сразу после школы? И не только у меня, юный Ганс, заметьте! Восемьдесят миллионов немцев, молодых и старых, начинающих и заканчивающих жизнь, одним росчерком пера нашего любимого фюрера лишились семей во имя интересов Рейха и партии.
– Я намного моложе вас. И странно мне объяснять вам, почти старику, что германский социализм – это не что иное, как прикладная биология. Сверхлюдей объединяет не любовь или ненависть, а долг и раса.