Иван Плахов – Адрастея, или Новый поход эпигонов (страница 31)
Тогда-то и родилась у него идея выпустить собственное собрание сочинений, чтобы положить им некий конец своей творческой деятельности.
– Я буду первым поэтом в истории, который в зрелом возрасте добровольно отказывается дальше писать стихи. Первым, кто сам публично заявит о творческой смерти, – утешался N, изо дня в день обдумывая триумфальность своего ухода.
Но никто не хотел его публиковать, а тут вдруг такая удача: он знакомится с живым издателем, да еще и качественных книг! Наверно, никогда больше в жизни никому до этого не известный грузинский беженец из Абхазии Мамука Хуяшвили не слышал столько комплементов в свой адрес от человека, бывшего на порядок выше его и в культурном, и в социальном табеле о рангах.
Честолюбию грузина льстило, что «птица говорун» – так он про себя сразу окрестил поэта – пел ему на ухо, что он самый умный и талантливый из всех, с кем он до этого встречался. Горячий грузин оказался падок на лесть и искренне пообещал, что поэта опубликует. Дело оставалось за малым – организовать реальное издательство, а для этого требовался знающий человек.
И такой человек нашелся: Лев Давидович Лурье, уроженец города Тбилиси, который в конце семидесятых перебрался в город-герой Столицу и обрел местную прописку и членство в редколлегии одного из толстых литературных журналов. Дядя Лурик, как за глаза звал его Мамука, был троюродным дядей грузина по материнской линии. Многочисленные родственники Хуяшвили, включая и его самого, раньше всегда останавливались на квартире у Лурье, когда бывали проездом из Тбилиси в Тбилиси в Столице.
Когда Мамука обратился к дяде со столь неожиданной просьбой – организовать для него персональное, как выразился племянник, издательство, – то дядя вначале просто не поверил, решив, что дальний грузинский родственник его разыгрывает. Когда же настойчивость Мамуки была подкреплена личной встречей и очень крупной суммой денег в иностранной валюте, сомнения Льва Давидовича отпали сами собой, и он развернул поистине титаническую административную деятельность.
Для начала арендовал у своего же журнала, в редколлегии которого до сих пор работал, несколько комнат на первом этаже здания, в которых разместил несколько обшарпанных письменных столов и стульев, а также симпатичную секретаршу.
Обязанности девушки в основном состояли в том, чтобы отвечать на случайные телефонные звонки и варить кофе для Лурье и его гостей. Иногда ей, правда, приходилось оказывать Льву Давидовичу и кое-какие услуги интимного характера, так как темпераментный грузин, несмотря на свой не очень молодой возраст, жену и взрослых детей, не мог позволить, чтобы симпатичная девушка, работающая под его началом, не принадлежала ему хотя бы иногда. Взамен секретарша получала дорогие подарки и неплохие премиальные к своей более чем скромной зарплате, поэтому вторую, негласную часть обязанностей воспринимала как обыкновенную сверхурочную работу, к тому же куда более приятную и выгодную.
Издатель – это скорее диагноз, нежели профессия. Всякий, кто начинает всерьез заниматься издательским делом даже скуки ради, мало-помалу втягивается настолько, что не мыслит себя более вне профессии. Литературный критик, который к тому же всю сознательную жизнь работал в литературном журнале, получив рычаги воздействия на реальный литературный процесс, просто безумеет. У него развивается комплекс Бога. Критик убежден, что только он – действительный творец имен и судеб, литературных направлений, единолично диктует публике ее вкус, ее пристрастия, железной рукой пастыря направляя своих бестолковых овец на те пажити Адрастеи, что ему самому приглянулись.
Лев Давидович не был исключением, поэтому немедленно сформированный им издательский портфель состоял исключительно из его друзей или же авторов, творчество которых ему самому было близко. Как это ни парадоксально, но в число намеченных публикаций не попал поэт N, ради которого Мамука Хуяшвили и организовал издательство.
Когда племянник через полгода приехал к дяде в офис посмотреть, как тот распорядился его деньгами, то сначала просто не поверил, что деньги были потрачены столь бездарно. Вместо полного собрания сочинений поэта N ему предъявили полтора десятка сигнальных образов книг никому, кроме его дяди, не известных авторов, в гениальности которых тот был уверен.
Взбешенный Мамука начал немедленно орать на Лурье. Когда его рев наконец превратился в более или менее связный набор слов, дядя наконец уяснил, что отныне не он, а его племянник будет сам руководить издательством.
Первый же конфликт вышел из-за названия, под которым Лев Давидович зарегистрировал издательство. Он, человек высоко просвещенный и не лишенный чувства юмора, планировал в будущем публиковать только книжки «о любви», потому выбрал имя «Эротосфен». Тем самым Лурье изящно намекнул, с одной стороны, на греческого философа Эратосфена, который создал знаменитое «решето» и просеял через него все натуральные числа, с другой стороны – на древнегреческую музу Эрато, покровительницу лирической поэзии, а с третьей – аж на самого бога Эрота, символа любви, одной из древнейших первобытных сил в природе.
Мамука поинтересовался, почему издательство называется столь странно. Получил от дяди подробные объяснения, изложенные выше. Лаконично сформулировал свое мнение по данному вопросу, назвав Лурье старым мудаком и пиздострадальцем, а «Эротосфен» посчитал более подходящим для ночного гей-клуба, нежели для вывески своего издательского дома.
– Ара[7]! Да мэня же всэ засмэют, мужики уважат пэрэстанут!.. – еле сдерживая ярость и слезы, почти стонал племянник, приправляя скудную речь обильными порциями матерных слов.
– И как же ты хочешь назвать свое издательство, дзамико[8]? – вынужден был поинтересоваться дядя, чувствуя, что с племянником ему лучше не спорить, если он сам хочет остаться в издательском бизнесе.
– А шорт его знает как, я же нэ пысатэл. Но названые должно быт шэртовски броским и в то же врэмя простым. Штоб сразу было выдно, што у мына нэ люди, а шэрти кныжки пэчатают, што у мына сыла просто адская в руках!
– Дзамико! Ну и назови издательство адской кухней! Ты же на ней наркотики выпекаешь, а не книжки! Или «Инферналь-пресс», например. А для наглядности символом сделай бесенка, чтоб все знали, откуда у твоих книг ноги растут, – раздраженно возразил Лев Давидович, но неожиданно для себя попал в самую точку.
– Ра тмка унда[9]! Так это же сафсэм другой дэло! – почти заорал от восторга Мамука, чуть ли не захлопав в ладоши от избытка чувств. – Вэд можешь же, дядя, кагда захочэш! Так и назовем. Йясна и хлестка – ыздатылства «Инфэрнальпрэсс». Да, кстати… Што значит слов «инфэрналь»? Надэюс, это не ругатэльство, нэ кличка для опушшэнных или пэдэрастов?
35
В жизни порой встречаются очень странные люди. Они наделены настолько необычными качествами, что, как правило, большинство или отказывается верить, что такие люди бывают, или же считает эти аномалии ловким трюком, чудачествами, которыми они дурачат наивную публику или же, что хуже, самих себя.
Тем не менее, вопреки расхожему мнению скептиков, феномен в человеческой природе всё же существует. И одним из этих феноменов был Лев Давидович Лурье.
У Лурье был врожденный нюх на женщин, как у парфюмера – на ароматы. По запаху он определял, как себя чувствует женщина и даже что она думает. Зайдя в комнату и лишь поведя носом в сторону ближайшей представительницы слабого пола, которую он до этого ни разу не видел, Лев Давидович уже твердо знал всё о ней, о ее привычках, о том, что она думает и чего ей больше всего сейчас хочется.
Способность точно распознавать по запаху мысли женщины была рудиментарной частью природы Лурье, которая досталась ему от предков. Дело в том, что дедом Лурье был гомункул, которого вывели в результате скрещивания женщины и павиана в Сухумском обезьяннике на заре советской власти.
К сожалению, в истории нашей страны появлялись свои профессора Преображенские – не литературные, а вполне реальные персонажи. Одним из таких новаторов от науки был Франс Августович Лурье, профессор Северо-Столичного университета. В двадцатые годы XX века он предложил и поставил эксперименты по скрещиванию человека и обезьяны, чтобы вывести новую породу людей –
Советской власти, разумно предполагал профессор, человеки разумные были вовсе не нужны. Требовались скорее скоты для тяжелой работы – строить рай на земле для человекобогов, под каковыми в то время подразумевалась верхушка партии большевиков. Самим же профессором двигало обычное любопытство, которое еще Аристотель назвал причиной возникновения науки. Франсу Августовичу отчаянно хотелось знать, а где же проходит грань между человеком и зверем и можно ли двигать эту границу в ту или иную сторону и ей управлять.
Идеи безумного физиолога в правительственных кругах активно поддержал Луначарский, выделив ему из бедного бюджета своего комиссариата крупную сумму денег на заграничных обезьян. Именно так и возник Сухумский питомник, из стен которого вышел в дальнейшем род Льва Лурье.
В Индии купили двадцать павианов, десять женского и десять мужского пола, и в 1922 году доставили в Сухуми, где подготовили всё к приезду долгожданных гостей. Павианы оказались на редкость ручными, так как представитель советского торгпредства не купил диких обезьян, а тихо экспортировал «на дело мировой революции» пару десятков особей из бомбейского храма, посвященного местному обезьяноподобному богу Хануману.