Иван Падерин – Моя купель (страница 8)

Надо продолжать разговор, а я не могу заставить себя поверить, что передо мной только один этот, реальный Таволгин. Впрочем, зачем я пытаюсь разделить их? Пусть и тот присутствует тут, в моем мысленном представлении, и контролирует, что я буду рассказывать о нем его сыну.

— В армии служил? — пришел мне на ум никчемный, казалось, в эту минуту вопрос.

— Три года в морской пехоте под Севастополем, — задумчиво ответил он и вдруг радостно: — Вспомнил, знаю... На фотографии рядом с отцом!.. Эх, черт, тупица, кого за следователя принял!.. Вы бывший секретарь нашего райкома комсомола?

— Бывший, — подтвердил я.

— Так чего же мы тут в прятки играем?! За мной, в мой дом!..

— Давай сначала твою «добычу» перетаскаем, — предложил я.

— Это мое дело. Впрочем, возьмите весла, а с этим я один совладаю...

Связки веток, стянутые в тугие пучки и соединенные между собой проволокой, переместились с лодки на его спину и грудь с такой быстротой, что я не успел понять, как это получилось. Передо мной вырос двугорбый воз. Он двинулся к отлогому склону берега. Зеленые увесистые тюки покачивают Андрея, проволока врезается в плечо, а он еще оглядывается, подсказывает, чтоб я ненароком не поскользнулся, не вывихнул ногу.

Перед домом встретилась старушка из соседнего двора.

— Андрейша, — сказала она, — тебя тут вчерась спрашивал какой-то из района. Музыканты на берег выходили, а он куда-то скрылся.

— Вот он. — Андрей повернул свою ношу и задел меня так, что я чуть в стену не влип. Но старушка увидела меня.

— Он самый... Бегу самовар ставить.

— Спасибо, — ответил Андрей, когда я наконец-то догадался выйти вперед и открыть ему ворота.

Во дворе двугорбый воз приподнялся на бугорок, на землю ухнула зеленая масса. Отдельные связки лопнули.

— Фу, — выдохнул он. — Вот такими вениками приходится и париться, и скот кормить.

Бревенчатый пятистенок под тесовой крышей снаружи украшен резными наличниками на окнах и обновленным крыльцом с фигурными стойками. Во дворе хозяйский порядок. Над погребом навес — грибок, побеленный известью. В самом доме — в прихожей и в горнице — чисто, уютно, полы застланы домоткаными дорожками. В прихожей стол, покрытый скатертью, шкаф с книгами, диван; в горнице две кровати, над ними продолговатые ковры, на почетном месте красивый радиоприемник с проигрывателем, между окнами теснятся застекленные рамки с фотографиями. На одной из них в группе яркульских комсомольцев я замечаю себя — в гимнастерке, фуражка набекрень, скуластик среднего роста. Рядом со мной Андрей Таволгин, в ту пору комсорг молодежно-тракторной бригады, с вымпелом МТС — победитель соревнования. Чубастый, застенчиво улыбается, правое плечо приподнято, так и жди — выдавит стекло из рамки и встанет рядом со мной.

— Здравствуй, Андрей, поздравляю тебя с вымпелом, — глядя на фотографию, говорю я те же слова, какие говорил тогда, весной сорок первого, И, повременив, продолжаю: — Вот приехал к твоему сыну посмотреть, как он живет, работает, послушать его. Хватка у него твоя, хорошим полеводом стал...

— Исполняю обязанности бригадира полеводческой бригады, — вздохнув, уточнил стоящий за моей спиной Андрей, — но хвалиться нечем и жаловаться некому: второе лето поля изнывают от жары, и, как назло, пыль да горячий ветер вместо дождей.

В горницу заглянула белокурая девочка лет двенадцати, как видно, из той же таволгинской породы — они все белокурые и курносые. По фотографиям можно проследить — у всех нос вздернут чуть кверху.

— Дяденька Андрей, — сказала она, — бабушка велела сказать — самовар готов. А шаньги я сама принесла. И можно мне с вами посидеть?

— Можно, только молчком, — ответил он и ушел за самоваром.

Девочка посмотрела на фотографии, затем на меня и, не проронив ни звука, принялась готовить к завтраку стол. Тут появился самовар, тихо допевающий свою самоварную песню.

Завтракаем не спеша, говорим о жизни прошлой и настоящей. Хозяин внимательно следит за порядком на столе, фиксирует взглядом каждое движение моих рук, успевает подвинуть ко мне ближе то сливочник со сливками, то сахарницу, то блюдце с топленым маслом, дескать, это к шаньгам подано, угощайся по-нашенски, по-сибирски и не осуждай, небось в Москве-то отвык от такой сервировки: тарелки без позолоты, ложки штампованные, без затейливых вензелей... Ведь здесь почти все так считают: раз стал москвичом, то непременно подавай кофе в золоченой чашке.

Смотрю ему в глаза, а вижу его отца. Вижу в метро на станции «Маяковская». Катается на «лестнице-чудеснице», и такой восторг на его лице, что у меня не хватает сил сказать: «Остановись, одумайся, ведь у тебя в руках оружие!» Тогда он первым попал на глаза возмущенного комбата, но обошлось без взыскания. С того момента он все чаще и чаще оказывался возле меня. Сильный и всегда жизнерадостный парень. Он не умел унывать, любил жизнь, жил улыбчиво, и вот... Стоим рядом с ним в траншее. Он справа. Ждем красную ракету — сигнал броска в атаку. Он старается оттеснить меня плечом за свою спину. Теснит упорно — ямка на левой щеке, которую мне видно, углубляется. Смеется, дескать, вот так надо перекидываться через бруствер, с улыбкой. Взвилась красная ракета, и мы бросились вперед, не подозревая, что кого-то из нас ждет взрыв противопехотной мины под ногами...

И сейчас, думая о нем вслух, я не верю, не хочу верить, что его нет за этим столом...

Его сын, слушая меня, ждет все новых и новых подробностей, а у меня уже нет сил приблизиться к той минуте... Ведь передо мной его сын! Он прокалывает меня неподвижным взглядом чуть затуманенных усталостью глаз. Ямки на щеках то углубляются, то совершенно исчезают. Его сдержанные вздохи отмечает взмахами густых ресниц девочка. Она не по-детски осмысленно переживает за него. Ей было велено молчать, и она молчит и тем подчеркивает, что уже понимает человеческое горе и проклинает войну...

Договорив, я встал. Поднялся и Андрей и, не задерживаясь, вышел в сени, затем во двор. Там он с каким-то невероятным проворством принялся перекидывать связки пучков веточного корма. Мне было слышно, как летят они от погреба в коровник, ударяясь в стенку пристройки с такой силой, что дом содрогался, будто артиллерийский обстрел начался. Вероятно, он делал это для того, чтобы я не подумал о нем — размяк мужик, слезу пустил.

Минут через десять он вернулся к столу, потный, усталый, и, как бы оправдываясь передо мной за «обстрел» коровника, озабоченно заговорил о заготовках кормов для личного и общественного скота:

— Порезали мужики скот, потому что с кормами было плохо, а теперь дано указание и выпас отводить для частного сектора, и фонды создавать, но вера уже потеряна, мало кто берет телочек. Я держу свою буренку даже в такой трудный год, чтоб другие видели и верили, как выгодно это и тебе и государству.

— Выгодно, а сам теленочка зарезал, — вдруг вмешалась в разговор девочка. — Такой был гладенький, губы мягкие-мягкие, и глаза у него были добрые... Я всю ночь плакала: во сне его видела, — и опять плакала...

— Ладно, Таня, не мешай, кому было сказано...

— Сказано, но мне жалко его, — решилась возразить она.

Детская наивность, но в ней, в этой юной крестьянке, в ее бескорыстно-чистых глазах я увидел что-то такое, что может быть только в глазах человека, выросшего на степной земле.

— Ну ладно, ладно... — Андрей погладил ее светлые кудряшки. — Сбегай-ка лучше в сельсовет и на почту — нет ли там чего от тети Наташи.

— Я сейчас, — согласилась Таня и убежала.

— Вчера целый вечер очень красиво звучала трехрядка на берегу. Откуда этот музыкант и кто он?

— Не он, а она.

— Не может быть!

— Я тоже так думал, когда послушал ее первый раз. В области она живет, но сюда часто наведывается, брата своего разыскивает. Сестра какого-то талантливого баяниста, который погиб или пропал без вести.

— Как бы повидать ее?

— А зачем?

— Я знаю, кажется, того, кого она ищет. Только нет его, погиб под Касторной.

Андрей приложил палец к губам:

— Говорить ей этого нельзя. Не поверит. Ждет и уверена, что брат жив. Узнает правду о гибели брата — и всякое может быть. Она слепая. Музыка для нее — и надежда и радость.

Чтоб снова не углубиться в воспоминания о войне, о гибели родных и близких людей, я спросил:

— Какая работа ведется на яркульских пашнях против ветровой эрозии? Какое участие принимают в этом трудном деле колхозные полеводы?

Андрей будто ждал таких вопросов. По всему видно, плодородие земель его волнует и тревожит. Он полевод. По его мнению, необходимо внедрять всеми силами безотвальную вспашку, осваивать севооборот с межполосными травяными кулисами. Категорически отказаться от практики высокой выработки трактористов за счет бесповоротных гонов.

— Пашем землю от горизонта до горизонта — гуляй ветер по такой пашне без запинок... Дети и внуки будут проклинать нас, если мы оставим им в наследство истощенную, хворую почву без лесной защиты, — сказал он. Сказал так, что я понял: боль земли — его боль, и он не покинет ее, пока она хворая. Не покинет землю, которую пахали его дед и отец. Трудные годы наступили для кулундинцев, но он сын солдата.

Вернулась Таня.

— Дяденька Андрей, тебе велено на телехвон сходить, — выпалила она.