Иван Падерин – Моя купель (страница 49)

Повременив немного, Мария Петровна снова поднялась на чердак.

— Один остался? — спросила она теперь уже знакомого ей командира.

— На НП многим быть не положено, — ответил тот, держа возле уха телефонную трубку. — Вы уж извините меня, мы тут несколько отверстий в крыше сделали, отсюда очень хороший обзор местности.

— Извиняю, был бы толк.

— Толк... — Он пригласил Марию Петровну к отверстию, в которое сам смотрел. Мария Петровна знала, что ее дом виден почти со всех сторон Юдовки, но она не предполагала, что отсюда можно видеть не только Юдовку, но и все дороги, которые подходят к ней. Круглая деревня. С трех сторон ее обогнула речка с мелким кустарником, крутыми берегами и такими же крутыми взвозами возле мостиков.

— Отсюда и вправду видно почти всю округу, — как бы не веря своим глазам, сказала Мария Петровна.

— Что вы видите там, на хомутовском большаке?

— Пока ничего. Черная дорога — и все.

— Это не дорога, а целая колонна немецкой мотопехоты остановилась. Ждут, что скажут разведчики. Они должны направить колонну туда, на наши ложные позиции.

— А что ты мне свои планы рассказываешь?

— Я вас хорошо знаю и рассчитываю на вашу помощь. С продуктами у нас плохо. Хочу назначить вас начпродом нашего гарнизона.

— Надолго ли?

— Если сегодня удержимся, значит, надолго.

— Не понимаю.

— Потом поймете, а сейчас пока возвращайтесь к сыну. Будет лучше, если вы с ним в погреб переберетесь.

Мария Петровна не понесла сына в погреб: там было сыро и холодно. Она спустилась с ним в подвал и уложила его в самое надежное укрытие — под полом глинобитной печи. Здесь было тепло и глухо. Постепенно и здесь стало слышно гудение немецких грузовиков. Земля тихо и жалобно позванивала. Но вот она уже задрожала мелкой дрожью, пока еще без толчков. Значит, наши еще не стреляют. А может, они вовсе не будут стрелять, промолчат, ведь, кажется, колонна вошла в Юдовку. Нет, она еще не в Юдовке, а где-то возле моста.

— Мам, а мам!

— Что, сынок?

— Почему у меня под спиной земля дрыгается, как плясать собралась? Правда, правда...

— Сейчас запляшет, — как-то неожиданно для себя бодрым голосом ответила Мария Петровна.

И земля будто в самом деле заплясала. В ней что-то зазвенело гончарным звоном, заухало, застучало барабанной дробью, засмеялось заливисто и раскатисто. Она будто вошла в азарт пляски и теперь скидывала с себя лишнее.

Когда чуть стихло, Мария Петровна по толчкам одиночных выстрелов поняла, что бой идет где-то в стороне от Юдовки, но не успела сказать сыну и слова, как земля снова загудела, затряслась. На этот раз дрожь земли не унималась около часа. Затем — тишина. И снова то же самое. Только толчки взрывов все удалялись и удалялись.

Под вечер послышался тот знакомый юношеский голос:

— Хозяюшка, выходите!

Командир открыл западню и, просунув в нее свою лохматую голову, приговаривал:

— Выходите, тут у нас полный порядок. Надо решать продовольственные дела.

— Погоди решать, сперва хочу посмотреть, какой ты порядок навел, — ответила Мария Петровна.

— Мам, и я с тобой, — попросился мальчик.

— Правильно, выходите вместе, — поддержал его командир.

— Показывай, — сказала Мария Петровна, оглядывая свой дом. Ей не верилось, что после такой встряски стены дома не рассыпались. — Уцелел!

— Как видите...

На чердаке осталось так, как было утром. Только отверстия, через которые просматривались подходы к Юдовке с западной стороны, чуть расширились.

Нет, Мария Петровна еще не видывала такой свалки машин. Подбитые, перевернутые, горящие, они громоздились перед мостом, на взвозе по ту и по эту сторону реки. А возле них, словно разбрызганная грязь, чернели на снегу убитые.

— Чьи это? — спросила она.

— Ихние.

— А твои где?

— Мои на своих позициях. С провиантом у нас плоховато... Люди есть хотят, хотя бы картошку добыть.

— Как тут было-то?

— Одним словом, они на засаду напоролись. Потом мы добивали их с разных сторон. Остальное люди расскажут.

— А наши, юдовские, видели?

— Видели. Вон еще ходят там и смотрят.

— Тогда иди отдыхай. Ночью всех накормим. Сколько вас?

— Человек четыреста.

— Ладно, накормим.

Перед сумерками Мария Петровна обошла лишь первый десяток домов Юдовки. Навещать остальные не было смысла. Весть о том, что она ходит по домам и просит поделиться остатками продуктов с солдатами, разнеслась по всей деревне быстро, как свет из окна в окно. Женщины, дети, старики, старухи — все, кто мог ходить, несли в общий котел солдатам все съедобное, что было приготовлено в каждом доме к ужину.

— Это пока на первосыток, ночью мы для них погреба раскроем.

— Спроси, Петровна, что ихний командир пуще всего кушать любит. Он, говорят, большой шибко.

— Принимай, Петровна. Как они германцев сегодня поколошматили! Для таких ничего нельзя жалеть.

Мария Петровна своим ушам не верила. Как откликнулись на ее голос люди! Понимают, их не обманешь, они знают, с кем делиться последним куском.

Кто подсказал командиру назначить ее на такую должность, она не могла догадаться до тех пор, пока не узнала, что из Хомутовки сюда пришли вместе с командиром партизанский разведчик Петя Ворохобин и его сестренка Таня с матерью.

Всю ночь дымились трубы почти над всеми домами Юдовки, в погребах и подвалах горели коптилки, лучины. Дети и старики чистили картошку, рушили просо, молотили и толкли в ступках зерна кукурузы, пшеницы и ячменя. В утру кроме готовых завтраков с картофельными ватрушками, тыквенными паренками на пунктах сбора продуктов появились кадушки соленой капусты, огурцов, решета яиц, мешочки с крупами. Муку не принимали — советовали делать тесто и печь капустные и морковные пироги.

Занимаясь продуктовыми делами, Мария Петровна не могла навестить больного сына. Она вырвалась к нему, когда немецкие снаряды начали долбить взгорье, где стояли «дальнобойные гаубицы» из бревен. Прибежала в дом и поразилась: мальчик с увлечением перебирал разложенные по лавкам немецкие автоматы, пистолеты.

— Что ты делаешь, сынок?

— Это трофейные, — не отрываясь от своего дела, ответил мальчик.

— Кто тебе разрешил?

— Сам командир. Мы с ним теперь друзья. Он спал рядом со мной. Добрый дяденька, только ночью, сонный, долго стонал...

— Вы завтракали?

— Завтракали. И тебе оставили. Козье молоко вкусное-вкусное и курица тоже.

Мария Петровна присела к столу и чуть не заплакала от радости. Она не знала, кто принес комдиву козье молоко и жареную курицу, но ей было ясно: теперь люди ничего не пожалеют для тех, кто овладел великим искусством побеждать врага.

Шесть суток оборонялся юдовский гарнизон. Немецкие войска обходили Юдовку справа и слева, но ни один немецкий солдат не мог прорваться в деревню до тех пор, пока не поступил приказ «юдовскому гарнизону отойти на новые позиции».

Командир артиллерийского дивизиона, названный здесь комдивом, мог вести за собой в любом направлении не две противотанковые батареи, вокруг которых объединились более трехсот стрелков-пехотинцев, разделенных на два батальона, а еще сотни и сотни добровольцев из местных жителей — больше полка, но он взял лишь несколько десятков.

Первыми оставили Юдовку мирные жители. Отходили ночью тихо и спокойно. Спокойно потому, что на прикрытие отхода остались бойцы во главе со своим комдивом.

Отходили ночью. Впереди колонны шла Мария Петровна с сыном, оглядываясь на свой дом. Старый, с просевшей крышей, он будто поднялся еще выше над Юдовкой и долго не прятался в темноту мартовской ночи.

Запись третья

Связная партизанского отряда, быстрая и остроглазая смуглянка Катя Чернышева, возвращалась в родное село Березы. Девушка шла вдоль уже разлившейся речки Свопы по знакомой тропе, теперь уже не опасаясь ни привязчивых немецких патрулей, ни продажных полицаев: здесь были свой войска.