Иван Падерин – Моя купель (страница 21)

Мы пробирались по дну оврага Банный. К ногам прилипал песок, из которого огонь не успел высосать нефть и мазутные осадки. Сапоги дымились, местами на них плясали куколки в красных сарафанах. Там, где овраг огибал территорию нефтехранилища, стали попадаться на глаза останки сгоревших в огне защитников города. Они лежали лицом к врагу — это я хорошо помню...

Рваная арматура разрушенного трамвайного моста, свалившиеся в овраг вагоны, горелое железо, исковерканные конструкции перекрытий мясокомбината. На каждом шагу хватала за полы плащ-накидки колючая проволока.

Еще тягостнее стало идти мимо ниш, отрытых на откосах, мимо окопов и наскоро построенных укреплений, в которых разместились перевязочные и пункты сбора раненых. Окровавленные бинты, обожженные лица, почерневшие руки, стоны, проклятия.

Этим людям, видевшим, наверное, самое страшное, что только может выпасть на долю человека, сейчас больше всего нужно было доброе слово. Они хотели знать, что приняли страдания не напрасно. Они хотели знать правду. Кузьма Акимович понял это чутьем прирожденного комиссара. Я видел, что ему трудно было говорить, но запомнил, как он сказал людям правду.

— В заводском районе атаки фашистов отбиты. Плохо дело севернее тракторного завода: там танки утюжат окопы ополченцев. Я видел, как женщина бросилась под гусеницы вражеского танка со связкой гранат. Но люди держатся. И не отступят. Завтра нам придется, может быть, тяжелее. Но мы все равно не отступим. За Волгой для нас земли нет...

Эти слова отпечатались в моей памяти на всю оставшуюся жизнь.

Раненые умолкали. Некоторые просили перебросить их туда, где гибнут рабочие, где женщины бросаются под гусеницы.

Перед развилкой оврага, где часто ложились мины и густо посвистывали очереди гитлеровских автоматчиков, притаившихся где-то справа, в развалинах холодильника, Кузьма Акимович встретил санитаров — они тащили на себе раненых моряков. Впереди полз с виду тщедушный, но проворный бородач. Он удивительно легко и быстро проскочил простреливаемый участок, затем энергичными жестами принялся регулировать движение всей группы:

— Быстро вперед... Вот так. Веселей, веселей, братики, не унывай, живой вес легче мертвого!.. — И Кузьме Акимовичу успел подсказать: — Эй, товарищ в накидке, пригнись и шустрей проскакивай, автоматчики могут срезать!

Это был комиссар медсанбата Сыромятников, тот самый, что на привале в степной балке демонстрировал сонливость. Гуров не знал его, он только обратил внимание на порыжевшую бороду, а Сыромятников не мог разглядеть под плащ-накидкой малиновые ромбики — по два на каждой петлице — и звездочку на рукаве — знаки отличия дивизионного комиссара. При иных обстоятельствах, может, состоялось бы знакомство, нужный деловой разговор. А тут они разошлись молча, наградив друг друга доверительным взглядом: коммунисты умеют понимать обстановку и свои задачи без длинных пояснений.

Вот и вершина левого отрога оврага.

— Стой! Куда? — остановил нас боец в тельняшке возле перемычки.

— В батальон «дьяволов», — сказал, улыбнувшись, Гуров.

Моряк удовлетворенно кивнул:

— Слыхали уже, значит, как наших тут окрестили... Кто такие?

— Дивизионный комиссар Гуров, член Военного совета шестьдесят второй армии. Проводите-ка нас к вашему комбату.

Глубокая воронка от фугасной бомбы приспособлена под штаб батальона. Комбат разместился, надо сказать, удачно: две бомбы в одну точку не падают, а от снарядов и мин есть спасение — во все стороны от воронки проложены ходы сообщения, они же щели для укрытия.

Кузьма Акимович поздоровался с командирами, при этом его густые черные брови не пошевелились: казалось, они сомкнулись над переносьем от тяжелых дум и не могли разомкнуться, будто срослись. Комбата и его помощника смутила такая угрюмость члена Военного совета. Но бояться нечего: более трудных испытаний, чем они пережили, придумать невозможно.

— Как дела?

— Держимся, но моряки рвутся вперед, — ответил комбат.

И тут брови Гурова разомкнулись, лицо посветлело.

— Ведите меня к ним.

— Не могу, товарищ член Военного совета, не имею права. Там же огонь. Обстановку могу подробно объяснить и показать на карте...

Гуров прервал его:

— Карта у меня есть своя.

Комбату стало ясно, что член Военного совета пришел сюда не ради уточнения обстановки.

От укрытия к укрытию, от бугорка к бугорку проскакиваем мы вместе с Гуровым к передним окопам. Моряки не умеют работать лопатами и не любят сидеть в обороне — окопчики мелкие, отрыты наспех, под стрелковые ячейки приспособили испепеленные развалины рабочего поселка, уцелевшие печки, обугленные фундаменты бывших домиков, не подозревая, что и печки с трубами, и фундаменты — хорошие ориентиры для гитлеровских пулеметчиков и артиллеристов. К счастью, среди моряков немало обстрелянных ранее сержантов и рядовых из стрелковых подразделений; они постепенно приучают владеть лопатой, врываться в землю. И там, где окопы и стрелковые ячейки доведены до нормального профиля, Гуров делает передышку. Он советуется с рядовыми и сержантами, ничем не подчеркивая своего положения.

— Главный козырь в наступательной тактике врага — авиация. Надо выбить этот козырь, сокращая нейтральные полосы до броска гранаты. Бомба — не пуля, окопы рядом, пусть глушат своих!

В другом окопе Гуров, как бы размышляя вслух, говорил матросам:

— Вы почти отрезаны от главных сил дивизии. Но, гляжу, отдыхать не собираетесь. Вас также не смущает и угроза окружения. Если же гитлеровцы попытаются расчленить батальон — им, как я понимаю, глядя на вас, придется блокировать каждого. Вижу — страха смерти в вас нет, с позиций вы не уйдете. Но не самое главное — с честью погибнуть. Победить и остаться живыми, чтобы бить врага и дальше, — вот что должен уметь боец. А для этого нужно, чтоб каждый из вас немедленно сдружился с лопатой, ломом. Учитесь стремительно наступать, но умейте так же стремительно, когда нужно, зарыться в землю. Окопная война, понятно, не ваша стихия. Но вы воюете теперь на земле...

— Что ж, будем учиться, — подытожил комбат, когда Гуров закончил. — Научимся! Непременно научимся. Нам с нашей земли нельзя ни шагу. Землю свою в беде не бросают!

Уяснив обстановку на Мамаевом кургане, возбудив в каждом защитнике энергию поиска новых тактических приемов, Гуров сделал и для себя выводы. Позднее он советовал командирам дивизий и полков:

— Надо подтянуть штабы к переднему краю вплотную. Узнав, кто наблюдает за его действиями, боец и себя не позорит, и начальника не подведет... В городском бою каждый дом — крепость. Делайте оборону упругой за счет дерзких, ошеломляющих врага атак с флангов и тыла. Верьте в тактические способности своих солдат. Командир, не верящий в своих подчиненных, — уже не командир.

Возвращаясь с Мамаева кургана на КП армии, мы встретились с моим земляком Иннокентием Сильченко. Артиллерист-наблюдатель тянул связь в батальон «дьяволов». Высокий, с катушкой телефонного кабеля на загорбке, он размашисто шагал во весь рост.

— Пригнись, — сказал ему Гуров.

— Не могу, не положено.

— Почему?

— Пусть видят все: связь идет в батальон «дьяволов», значит, будем держаться до конца. Я агитатор...

С пунктов наблюдения, расположенных в батальоне моряков, он корректировал огонь полковой батареи до самого конца Сталинградского сражения. Теперь работает механиком Тисульской автобазы. Душевный и жизнерадостный человек.

...Упоминание о Сильченко насторожило Митрофана.

— Да простит меня бог, — сказал он с упреком в голосе, — нынче вторично навещал Иннокентия, нес ему доброе слово в День Победы — отверг. Богохульник, беса тешил, сквернословил...

— Перед кем?

— Молвил под смех людей: «Небу молись и подальше катись». Агитатор...

Тимофей Слоев толкает меня в плечо и вступается в защиту Иннокентия:

— У тебя своя вера, у него своя. Зачем ты к нему лезешь? Ведь он тебя не трогал и трогать не собирается.

Наступила минутная пауза. Тимофей смотрит на Митрофана, Митрофан — на меня, как бы ища во мне защитника. Вижу, ему не нравится слово «агитатор», у него не хватило терпения дослушать мой рассказ о Гурове — боевом комиссаре 62‑й армии.

И мне осталось только сказать:

— Я тоже агитатор.

Митрофан насупился:

— У каждого своя вера... — И, помолчав, попросил послушать его, как он шел к своей истине.

5

Кто из той маршевой роты, что была включена в состав нашей дивизии, остался жив, он не знает и не может назвать ни одного имени, потому что был снова контужен перед переправой через Волгу. После вторичной контузии он надолго потерял память. Очнулся в тыловом госпитале. Зиму и лето пребывал в состоянии младенца: кормили с ложечки, спал в пеленках, под себя грешил, лежа и сидя... Намучились с ним и няни, и сестры, и врачи. Пятипудовый младенец — ни поднять, ни повернуть... Сознание прояснялось медленно, нужен был длительный покой и душевное равновесие. Перевели в специальный госпиталь, расположенный невдалеке от Москвы. Выписали в конце войны, но на фронт не послали. «Иди ищи свое место в тылу, — сказали ему. — Пчеловодом или садовником».

У билетной кассы Казанского вокзала он попал в окружение каких-то проходимцев. Они опустошили его карманы, даже дорожный паек выгребли из вещевого мешка. Ни денег, ни проездных документов, ни солдатской книжки. Оставили только медаль «За оборону Сталинграда», и ту без удостоверения. Потом выхлопотал дубликат удостоверения к этой медали. Но это уже в духовной семинарии. На вокзале трое суток метался из угла в угол, рылся в урнах и мусорных ящиках, ища свои проездные документы, но тщетно. Голодный, без денег — хоть караул кричи или милостыню проси, но кто подаст такому, с уцелевшими ногами и руками, когда на каждом шагу встречаются инвалиды войны на костылях, с пустыми рукавами. Однако мир не без добрых людей. Встретилась набожная старушка, признала в нем пропавшего без вести сына. Повисла на шее: «Бог мне вернул тебя, бог!» — причитала она так, что разуверить ее было трудно. Развернула все свои узелки, накормила, и уже жалко стало обижать убогую. Она была женой старосты Городецкой церкви, воздвигнутой на высоком берегу Волги в ста двадцати километрах от Москвы. Сказочно красивое место...