Иван Оченков – Путь в Туркестан (страница 29)
– А ты не в Одессе, чтобы вопросом на вопрос отвечать. Говори, пока я тебя на ремни не порезал!
– Точно. Ярёма у них ещё с детских лет служит. И как волю объявили, не бросил.
– Но при всем при этом и с вами знается?
– Не без того, – ухмыльнулся бандит. – Мы по его наводке не один особняк обчистили.
– Ладно. Эта часть вашей совместной биографии меня не колышет. Лучше скажи, где Бриллинга искать?
– Так уехал!
– Куда?
– А мне почем знать? Вон Ярёму покойного расспроси, если сможешь.
– Тогда, получается, ты мне не нужен…
Когда Будищев наконец-то заявился домой, его встречали встревоженные мужские и заплаканные женские лица. Встревоженные долгим отсутствием Дмитрия, Сёмка с Фёдькой выбегали его встречать и даже каким-то чудом нашли на тротуаре сломанную трость. Геся, тут же опознавшая обломки, едва не забилась в истерике, так что поиски пришлось временно прекратить и отпаивать её валерьянкой. Стеша, напротив, не стала давать волю чувствам, а внутренне собралась, как могла, утешала свою старшую подругу, а наутро твердо собралась идти в полицию. Но тут на счастье отворилась дверь, и на пороге появился сам пропавший, распространяя вокруг себя явственный запах пороха.
– Митя, – прикусила губу от неожиданности девушка, и в уголках её глаз в первый раз за ночь блеснула слезинка.
– Будищев, – простонала модистка, – на кого ты похож?!
Дмитрий с интересом взглянул в зеркало, оценил шубу в сене, кровоподтеки на лице и наливающиеся после удара по затылку синевой мешки под глазами и жизнерадостно ответил:
– Ну как на кого? На тезку своего, Харатьяна.
– Чего? – округлил глаза Фёдор.
– Я говорю, вылитый гардемарин!
Всякому матросу хорошо известно, что нет на земле такой каторжной службы, как в Кронштадте. Места там мало, а начальства так много, что иной раз кажется, что и чихнуть негде, чтобы не попасть в какое-нибудь высокоблагородие или превосходительство. Хуже, наверное, только в арестантских ротах, но туда хоть по суду отправляют, а нас за что?
Летом хоть в плавание уйти можно, причем даже на несколько лет. Там, конечно, тоже не сахар, но все же воли побольше. Да и мир посмотреть можно, в кабаках заморских погулять на славу, чтобы даже черти в аду услыхали, каков есть русский моряк. А ещё говорят, что в жарких странах бабы вот просто любого цвета, хочешь белые, хочешь желтые, хочешь красные, и даже черные как смоль. И-э-эх!
Но сейчас зима, корабли, не успевшие уйти в дальнее плавание, стоят вмерзшие в лед, а матросы маются в экипаже. Сидеть без дела им, конечно, никто не дает, каждый божий день или на работы, или на плац маршировать до упаду, чтобы не хуже, чем в гвардии носок тянули. Тьфу, пропасть! Впрочем, случаются и для нижних чинов развлечения. И самое любимое, новичка обсмеять, а ещё лучше стрюцкого[44], но так, чтобы он даже и не понял, в чем дело.
Вот и сейчас несколько старослужащих заявились в казарму с недавно призванными матросами и устроили им смотр. То есть построили болезных в проходе между нарами и принялись шмонать их рундуки на предмет не положенного на царской службе, пока господин унтер с чудным наименованием «младший квартирмейстер»[45] с георгиевским крестом на мощной груди разъяснял новобранцам некоторые особенности флотского бытия.
Шмон, надо сказать, не задался. Ничего интересного в личных вещах «молодых» не обнаружилось, съестное если и было, давно кончилось, про водку и говорить нечего, не тот продукт, чтобы залеживался. Так что оставалось лишь покуражиться.
– Слухай мою команду! – рявкнул было унтер, предвкушая развлечение, но и тут случился облом.
– Смирно! – скомандовал дневальный, возвестив о приходе начальства.
Начальством оказался исполняющий обязанности командира роты лейтенант Нилов и какой-то юнкер с кондукторским басоном на погонах[46].
– Здорово, матросы! – обратился к присутствующим прибывший лейтенант.
– Здрав желам вашбродию! – нестройным хором отозвались новобранцы.
– Нечипоренко, а ты что здесь делаешь? – строго блеснул глазами офицер.
– Так что, господин лейтенант, проверяю, нет ли какого беспорядка!
– Проверил?
– Так точно!
– И как?
– Всё в лучшем виде!
– Тогда можешь идти.
– Слушаюсь!
Получив приказ, унтер четко отдал честь и, повернувшись через левое плечо, отправился на выход, не забывая поглядывать, не смеется ли кто из молодых матросов на свою дурную голову. Но те были слишком перепуганы, чтобы понять, что произошло на их глазах, а потому лишь стояли навытяжку, бессмысленно уставившись в пространство.
– Ну вот, Дмитрий Николаевич, – кивнул своему спутнику Нилов. – Здесь располагается рота, к которой вы приписаны. Жить здесь вам, разумеется, не обязательно, разве что последует распоряжение о переводе на казарменное положение. Но вот на разводы попрошу не опаздывать.
Будищев в ответ только чётко кивнул, дескать, понимаю, не маленький. Последние несколько дней прошли для него в сплошной суете. Сдача экзаменов, получение приказа о зачислении. Постройка мундира… Геся сразу заявила, что форму ему пошьет сама, и не желает слушать на этот счет никаких возражений. Как и следовало ожидать, популярная питерская модистка более чем успешно справилась с этой задачей, и сейчас Дмитрий выглядел просто шикарно, о чем ему не преминул сообщить улыбающийся Нилов.
– У нас в морском корпусе эдакой красоты не было.
– Кто на что учился, Константин Дмитриевич, – пожал плечами новоиспеченный юнкер флота.
– Ладно, обустраивайтесь пока, – посерьезнел лейтенант. – А после обеда жду вас в минных классах.
– Слушаюсь, ваше благородие! – на этот раз строго по уставу ответил вытянувшийся Будищев.
– Вольно!
Дождавшись ухода офицера, Дмитрий окинул насмешливым взором опасливо косящихся на него «молодых» и без особого интереса в голосе спросил:
– Ярославские есть?
Увы, земляков среди новобранцев не оказалось. Были костромичи, рязанцы, москвичи, уроженцы Полтавской и Харьковской губерний, а также из иных мест.
– Ну и ладно, – махнул он рукой. – Мне без разницы.
Выбрав себе место, на случай объявления казарменного положения, Дмитрий развернулся и, не прощаясь, направился к выходу. Нужно было ещё обустроиться на квартире, поскольку жить здесь он не собирался.
Заметив уходящего юнкера, старослужащие понимающе переглянулись, но комментировать не стали. Всё ж таки он – будущий офицер, и им не ровня, а если окажется злопамятным, то неприятностей не оберешься. Но тот неожиданно подошел к ним сам.
– Нечипоренко, ты, видать, разбогател, что не здороваешься? – насмешливо поинтересовался он у унтера.
– Не сподобил Господь покуда, господин кондуктор, – насторожился тот.
– Забыл, как на Дунае вместе турка подорвали?
– Погоди-ка, – округлил глаза моряк. – Так вы тот пехоцкий…
– Был в пехоте, стал во флоте, – парировал Дмитрий.
– И бантист к тому же…
– Так война. Стреляли кругом.
– Стреляете вы ловко, – согласился Нечипоренко и, повернувшись к приятелям, пояснил: – Помните, я вам рассказывал? Вот это и есть тот самый пехоцкий, что мину нам починил, а потом с винтовки по башибузукам палил!
– Ну, здорово, что ли?
– Здравия желаю!
– А на флот каким побытом попали? – поинтересовался, блеснув золотым зубом, худощавый матрос первой статьи, с озорным взглядом.
– Гальванёром, – пояснил Дмитрий. – Буду в минных классах преподавать да оборудование налаживать. Но, если честно, я первый день служу.
– Большое дело! – уважительно хмыкнул матрос. – Эдак, глядишь, года не пройдет, как гальюном[47] заведовать станете.
– Нет, зёма, – ухмыльнулся на подначку Будищев. – Если понадобится дерьмо разгребать, я тебя позову.
Ответом ему был громкий смех собравшихся, причем сам шутник хохотал громче всех. Сообразив, что юнкер хоть и новичок, но на мякине его не проведешь, моряки сразу же прониклись к нему уважением. К тому же полный бант георгиевских крестов явно указывал, что их обладатель человек не робкого десятка и цену себе знает. К тому же не заносчив, нижних чинов не сторонится, несмотря на то, что сам – будущий офицер.
Самого же Дмитрия неуклюжая попытка приколоться только позабавила. Морским жаргоном бывшего учащегося Рыбинского речного училища удивить было трудно, а сам он, в случае надобности, придумал бы что-нибудь позаковыристей… Хотя один раз уже придумал. На спор. На третьем курсе, перед самой практикой. Правда, смеялись тогда все, а отчислили, со всеми вытекающими последствиями, только его.
Вообще, армию, службу, дисциплину и тому подобные «радости жизни» он всегда недолюбливал, но злодейка-судьба настойчиво пихала его в спину. Срочную, можно сказать, дважды отслужил, причем оба раза на войне. Теперь вот снова по доброй воле шею в хомут сунул. Может быть, хоть в этот раз без горячих точек обойдется?