Иван Оченков – Путь в террор (страница 14)

– И что же делать?

– Проявлять осмотрительность, девочки. Точно так же, как это сделала героиня моего рассказа. Да, у плохого мужа и кутилы не растут копыта вместо ног и не пробиваются сквозь прическу рога, однако следы безнравственности бывают ничуть не менее четкими. Нужно лишь видеть их и в решительный момент проявить рассудительность и присутствие духа.

– Какая поучительная история. А с вами бывало нечто подобное?

Такой вопрос вряд ли мог прийтись по нраву никогда не бывавшей замужем графине, но она была дамой светской и ничем не показала своего неудовольствия, а поспешила перевести разговор на другой предмет.

– Скажите, а отчего эта девочка столь печальна? – спросила она, указав на одну из воспитанниц, державшуюся особняком.

– Вы про мадемуазель Штиглиц? У нее случилось несчастие в семье.

– Что вы говорите!

– Да, с ее братом. Кажется, разорвалась пушка на полигоне или что-то такое…

– Но он жив?

– Вроде бы – да, но нам не известно решительно никаких подробностей, и бедная Люси места себе не находит от горя!

– Неудивительно. Они, верно, очень близки с братом?

– Ах, он такой красавчик! – не удержалась от возгласа одна из воспитанниц, но тут же смутилась и попыталась скрыться за спинами своих подружек.

– Подойдите, дитя мое, – ласково обратилась Антонина Дмитриевна к грустной девушке.

– Да, ваше сиятельство.

– Я узнала про ваше дело, и мне хотелось бы помочь.

– Мерси.

– Ваши родные, вероятно, сейчас очень заняты и потому не нашли времени известить вас. Но я обещаю, что сегодня же выясню все подробности и дам вам знать.

– Ах, графиня, вы так добры, – заплакала юная баронесса. – Я очень переживаю. Ведь мне совсем ничего не известно!

– Полно, милая. Ручаюсь, до вечера у вас будут вести.

Случившееся на полигоне несчастье неожиданно привлекло к себе много внимания, как со стороны общества, так и высокого начальства. Но если первое традиционно в России имело весьма мало веса, то на второе следовало оглядываться. Поначалу в ведомстве генерал-фельдцейхмейстера хотели это происшествие замолчать. Дескать, что тут такого? Ну, не выдержало испытаний очередное «гениальное изобретение», так что поделаешь? И то сказать, много их сейчас – изобретателей – развелось, и все что-то выдумывают. То, что погиб нижний чин, конечно, печально, но, право же, эта беда и вовсе не велика. Было бы о чем переживать! Но дни шли, а шум не стихал, вызывая у причастных лиц нечто вроде зубовного скрежета.

Возможно, что все дело было в связях Барановских. Как ни крути, но отец изобретателя – профессор, и, вообще, человек со связями. Родные братья служат в гвардии, а у двоюродного свой завод, выполняющий заказы военного и морского ведомств. Кроме того, о происшествии стало известно в Главном штабе, а также в Адмиралтействе. Где у дворян-промышленников тоже были свои люди. Но последней каплей для генерала Фадеева стало внимание со стороны придворных кругов, ожидать которого было совсем уж странно.

Конечно, императрица тяжело больна и в государственные дела почти не вмешивается, но вот поди же ты! Сидит перед его высокопревосходительством не кто-нибудь, а сама камер-фрейлина Марии Александровны и интересуется произошедшим. Хоть та и отошла в последнее время от дел, но только там у них семь пятниц на неделе, и промашки дать никак нельзя!

– Так вы говорите, что с прапорщиком бароном Штиглицем все благополучно?

– Именно так, ваше сиятельство! Что ему – такому бравому молодцу – сделается?!

– Но все же пушка разорвалась. Или у вас такое часто происходит?

– Как можно, сударыня! – оскорбился генерал. – Случай, действительно, экстраординарный, но окончившийся все же благополучно. По крайней мере, для вашего протеже. Его, извольте видеть, своим телом солдат накрыл. Спас, так сказать!

– Однако! Вероятно, солдаты очень любят своего офицера, раз уж готовы на такие жертвы.

– Обожают, ваше сиятельство!

– А сам солдат пострадал?

– Ну, разве самую малость! В госпиталь отправили молодца и других пострадавших…

– Так были и другие?

– Были, – чертыхнулся про себя генерал, сообразив, что сболтнул лишнего. – Один погиб да трое раненых. В том числе и спаситель.

– А как зовут этого героя?

– Не знаю, – недоуменно развел руками Фадеев. – Помилуйте, Антонина Дмитриевна, разве их всех упомнишь!

– Но ведь он, если я не ошибаюсь, совершил подвиг, прописанный в статуте Знака отличия Военного ордена?

– Нет, сударыня. Случись это на войне – ваша правда, получил бы крест. А так – разве медаль на Анненской ленте. Да у него и так полный бант, куда ему еще?!

– Четыре Георгиевских креста?

– Ну да. Как же его фамилия-то, – попытался припомнить генерал, но скоро сдался и кликнул адъютанта: – Поручик, извольте принести копию доклада о происшествии.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! – щелкнул каблуками тот и отправился выполнять приказание.

Через минуту он вернулся, и графиня Блудова узнала подробности. Оказалось, что тревоги мадемуазель Штиглиц абсолютно беспочвенны. Ее брат нисколько не пострадал, а потому родственники, совершенно не ожидавшие, что такие дикие слухи докатятся до Смольного института, не стали извещать малышку Люси о происшествии. Впрочем, опасность юному прапорщику грозила совсем не иллюзорная, но его действительно спас солдат, точнее унтер-офицер, по имени Дмитрий Будищев.

– Как вы сказали?

– Дмитрий Будищев, ваше сиятельство!

– И он георгиевский кавалер?

– Совершенно верно, сударыня. Бантист!

Антонина Дмитриевна на секунду задумалась. Она мало разбиралась в делах военных, но все же некоторое представление о них имела. И потому прекрасно знала, что Знак отличия Военного ордена заслужить нижнему чину совсем не просто. Не говоря уж о четырех. И уж совсем невероятно, чтобы в русской армии был еще один Дмитрий Будищев с полным бантом Георгиевских крестов.

– Где я могу его увидеть? – спокойно спросила она.

– Э… – на секунду задумался адъютант. – Полагаю, барон фон Штиглиц…

– Я вас спрашиваю об унтер-офицере Будищеве! – ледяным тоном прервала его графиня.

Если бы небо разверзлось и на грешную землю вместо живительной влаги пролился каменный дождь, это вызвало бы куда меньшее удивление поручика. Однако будучи человеком опытным, он сумел сохранить невозмутимость и почтительно ответил:

– В госпитале!

– Как туда попасть?

– Если вам будет угодно, я провожу.

– Благодарю, но у меня будет для вас другое поручение. Отправляйтесь в Смольный институт и повторите госпоже Томиловой[18] все, что только что рассказали мне. Если, конечно, его высокопревосходительство не против.

Камер-фрейлина императрицы говорила таким уверенным тоном, что ни у генерала, ни у его адъютанта не возникло и мысли воспротивиться полученному приказу.

– Да-да, поручик, – поспешно согласился Фадеев. – Поезжайте, голубчик. Я сам провожу ее сиятельство…

– Не стоит, мой друг, – безапелляционно прервала его графиня. – Я полагаю, у вас и без того много дел. Прошу прощения, что отняла у вас столько времени.

Когда за величественно вышедшей из кабинета Блудовой закрылась дверь, генерал озадаченно переглянулся со своим адъютантом. Фадеев был уже стар и понимал, что скоро ему придется уступить место более молодым. Однако же и покидать службу он вовсе не собирался. Для таких, как он, в империи было заведено немало синекур, служба в которых была необременительной, но давала известное положение в обществе, не говоря уж о генеральском жалованье. Хорошо бы, конечно, войти в Государственный Совет или Сенат, но туда и без него много желающих. Но есть еще и Александровский комитет о раненых[19], и вот тут мнение графини Блудовой может иметь большой вес. Так что ссориться с ней – себе дороже.

– Вы что-нибудь понимаете? – озабоченно спросил генерал.

Поручик в ответ хотел было недоуменно пожать плечами, но тут на его холеном лице мелькнула тень озарения.

– Черт возьми! – воскликнул он и едва не хлопнул себя по ляжке.

– О чем вы?!

– Да ведь это тот самый Будищев, о котором писали газеты!

– Газеты?

– Ну да. Внебрачный сын графа Блудова! Господи, как же я мог забыть…

– Погодите, я, кажется, тоже что-то припоминаю. Причем связанное с артиллерией.