Иван Оченков – Путь на Балканы (страница 97)
— Вы опять за свое! Впрочем, согласен, было бы крайне любопытно узнать, какое оно, это самое будущее?
— Знаешь, Леха, нам предстоит долгая дорога, и я, пожалуй, расскажу тебе о нем все, что знаю. Предупреждаю сразу, оно тебе может и не понравиться, во всяком случае, не все!
— Надеюсь, что Геся в дороге успокоится и тоже сможет слушать эти рассказы.
— Это ты к чему?
— Ну, может быть, при ней вы не станете развивать свои идеи о коротких подолах и легкости нравов?
— Ах, вот ты о чем, — засмеялся Дмитрий. — Ты отказываешься только потому, что не видел их сам. Уверяю, тебе бы понравилось!
Эпилог
Рыбинск — город, конечно, не маленький, но нельзя сказать, чтобы очень уж большой. Все друг друга знают, а если уж и не знакомы лично, то, во всяком случае, наслышаны. Поэтому известие о том, что земский врач Модест Петрович Батовский выдает замуж любимую дочь, всколыхнуло весь город. К тому же Софья Модестовна была барышней видной, и редко какое мужское сердце могло устоять перед ее красотой, а потому многие захотели взглянуть на свадьбу.
Вправду сказать, сначала венчание хотели отложить, ведь не прошло еще и полугода, как на войне погиб ее кузен — Николай Штерн. Но даже несчастные родители молодого человека воспротивились этой затее и заявили, что не желают мешать счастью своей любимой племянницы. Софи взамен взяла с них слово, что они непременно будут присутствовать на церемонии, и это условие было принято.
Всякому, кому посчастливилось увидеть Софью Модестовну в то знаменательное утро, наверняка показалось бы, что он увидел ангела, спустившегося с небес на грешную землю и осветившего ее своей красотой. Когда она вышла из кареты, сияя ослепительно белым атласом подвенечного платья, все ахнули и застыли в благоговейном молчании. Модест Петрович, одетый в свой самый лучший фрак, поспешил к дочери и подал ей руку, чтобы отвести в церковь. Вид его был сияющим, да и разве могло быть иначе, ведь любящий отец провожал к алтарю свою любимую дочь! Длинный шлейф несли красиво наряженные девочки из местной лютеранской общины, а самая маленькая из них с важным видом держала коробочку с кольцами.
Вся Пушкинская улица была запружена любопытными, и даже излюбленное место гуляния чистой публики — Карякинский сад — опустел, ибо все хотели хотя бы краем глаза увидеть происходящее торжество. Отец торжественно ввел невесту в кирху, и она, под громкие звуки, извлекаемые из стоящей в углу фисгармонии, двинулась к алтарю. Надо сказать, что инструмент, к несчастью, оказался расстроен и немного фальшивил, но разве эта мелочь могла испортить торжественность момента.
Все присутствующие тут же встали и почти благоговейно взирали, как Софья идет к своему избраннику. О, избранником такой замечательной барышни был поистине достойный человек! Август Карлович Штольц, весьма многообещающий инженер-путеец, был молод, красив и весьма не беден! Но самое главное, он был человек прогрессивных взглядов, а карьера его развивалась более чем успешно. Шутка ли, в его годы уже начальник дистанции! Так что всем было видно, что выбор мадемуазель Батовской был весьма удачен, и она согласилась составить счастье на редкость почтенному господину.
— Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит, — громко провозгласил пастор, и все с благоговением прислушались к этим проникновенным словам[99].
Модест Петрович так расчувствовался, что не мог удержаться от слез, а Эрнестина Аркадьевна сияла так, будто это она выходила замуж.
— Согласна ли ты, Софья, принять в мужья Августа и любить его в горе и в радости, богатстве и бедности, болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?
— Да, — с легкой запинкой, отвечала невеста и невольно обернулась на стоящего рядом свидетеля.
Ответом ей был такой прямой и честный взгляд, что она, больше не сомневаясь, звонко повторила:
— Да, я согласна!
Голос ее гулко разнесся под сводами церкви, и всем стало так легко на душе, будто собравшиеся почувствовали, как на них спустилось божие благословление.
— Согласен ли ты, Август, взять в жены Софью и любить ее в горе и в радости…
— Да!
— Если кто-то знает причину, по которой они не могут быть обвенчаны, пусть скажет ее сейчас или молчит потом вечно!
Раздалась гулкая тишина, и все замолчали, будто и впрямь ожидая, что кто-то заявит о невозможности брака и разрушит столь прекрасное торжество. Но секунды шли, никто ничего не говорил, и все с облегчением вздохнули.
— Объявляю вас мужем и женой!
После венчания молодые вышли из храма, под звон его одинокого маленького колокола, к которому тут же присоединились его старшие братья со стоящего неподалеку православного собора. Карета уже ждала их, и через несколько минут они уже ехали к дому Батовских. Молодые не захотели устраивать пышный прием, но все равно свадьба была веселой. Рекой лилось шампанское, а родственники жениха кричали в честь молодых: «Hoch!»[100] Те радостно им улыбались, держась при этом за руки. Рядом с ними сидел молодой человек в военной форме и с георгиевским крестом на груди, бывший их шафером. Гости с жалостью смотрели на беднягу, ведь вместо левой ноги у него был протез, и ходить он мог, только опираясь на трость. Но Софья и Август относились к нему с такой трогательной заботой, как будто он был для них самым близким человеком.
— Кто это? — спросил кто-то из родственников жениха.
— О, это товарищ Николаса Штерна, кузена невесты, погибшего на войне. Как видите, он тоже пострадал, но остался жив.
— О, der russische Held![101]
Некоторое время спустя Алеше удалось отойти в сторону, не привлекая к себе особого внимания, и перейти в другую комнату, где было не так людно. Нарочитое любопытство и показное внимание смущало его, и Лиховцев с облегчением вздохнул.
— Какая прекрасная пара, не правда ли? — раздался рядом восторженный голос Эрнестины Аркадьевны.
— Да, действительно, — не мог не согласиться Алексей.
— Несомненно, они будут счастливы вместе!
— По крайней мере, я очень на это надеюсь.
— С вами все хорошо? — встревожилась мадам Батовская. — Вы выглядите усталым.
— Нет, все хорошо, благодарю вас, — отозвался Лиховцев и смущенно улыбнулся. Он не любил доставлять другим беспокойство и почувствовал себя неловко, а потому попытался перевести разговор на другую тему:
— Скажите, у вас прежде была горничная, кажется, Дуняша… я что-то ее не вижу.
— К сожалению, мы были вынуждены расстаться с ней, — поджала губы Эрнестина Аркадьевна, немедля согнав с лица любезную улыбку.
— Вот как?
— Да, именно так, Алексей Петрович. Мерзавка где-то нагуляла большой живот и бросила, таким образом, тень на нашу репутацию, так что нам не оставалось ничего другого. Но самое ужасное, что у нее хватило наглости заявить, что она сделала это с нашим Николашей. Разумеется, мы не могли потерпеть такого афронта и немедленно рассчитали эту негодную девчонку!
— Ужасная история…
— И не говорите, ведь мы едва не лишились вместе с ней и нашей кухарки Акулины, приходившейся ей теткой. Ах, вы себе не представляете, до чего же трудно в нынешние времена найти хорошую прислугу!
— Да вы правы, не представляю, — кивнул Лиховцев.
— С вашего позволения, я вас оставлю, — на лице мадам Батовской появился любезный оскал. — Мне необходимо заняться гостями.
— Да-да, конечно!
Отчего-то Алексею стало невыносимо душно, и он поспешил покинуть дом и выйти во двор. К своему удивлению, он застал там Маврика. Мальчик сидел на поленнице дров и бездумно болтал ногой. Он не хотел присутствовать на этой свадьбе, видеть гостей, свою сестру и вообще никого, а потому улизнул при первой возможности. Услышав шаги, гимназист обернулся, и его лицо стало неудержимо краснеть. Не сказав друг другу ни слова, они сидели и смотрели на бескрайнее синее небо, по которому лениво передвигались облака. Кто знал, куда они полетят и где прольют благодатным дождем накопленную им влагу? Может быть, в далекую Болгарию, где осталось много русских солдат, сложивших свои головы за чужую свободу. Глядя на них, Лиховцев отчего-то вдруг припомнил слова своего приятеля, сказанные им, когда они уже погрузились на пароход. Стоя на верхней палубе, Дмитрий задумчиво посмотрел на берег и со странным выражением лица сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Я никогда не одобрял этой войны, но мне не стыдно, что я принимал в ней участие. Защитить от насилия женщин и детей, прекратить грабежи и убийства мирных жителей, даже если они тебя напрямую не касаются, дело по-любому хорошее. Нет, я ни о чем не жалею!
— Я ни о чем не жалею, — повторил вслед за ним Алексей.
В маленькой деревеньке Будищево в тот день тоже было небольшое торжество. Вообще крестьянские свадьбы справляют осенью, после сбора урожая, но на сей раз праздновали не свадьбу, а сговор. Михайло Барсуков, зажиточный крестьянин из соседней Климовки, просватал за своего сына Гаврилу племянницу будищевского старосты — Машу. Жених был, чего там толковать, видный, так что родители быстро столковались меж собою, тем более что и дядька Кузьма, и отец Питирим сказали свое веское слово. Машка, правда, кобенилась, не понимая, по бабьему своему скудоумию, какое счастье ей привалило. Да в таком деле кто девку-то спрашивает? Ясно же, что родители ей, дурехе, плохого не пожелают!