Иван Оченков – Митральезы Белого генерала. Часть вторая (страница 5)

- Говорите вы!

- Ваше Превосходительство, - устало отозвался Дмитрий. – Господин доктор был ранен в ухо во время отражения нападения банды текинцев. Поскольку бой длился почти восемь часов, оказать ему помощь не представлялось возможным, а потому он потерял много крови.

- Вы разбираетесь в медицине?

- Не особо, но перевязку сделать могу. Да и ранений в своей жизни навидался всяких. Так что, если инфекцию никакую не занесут, то жить Владимир Андреевич будет. Правда, без половины уха, а остальное до свадьбы заживет.

- Он женат, - машинально поправил генерал.

Кондуктор в ответ лишь пожал плечами, дескать, в таком случае, и беспокоиться не о чем. Скобелев же, убедившись, что здоровью его давнего друга ничего не угрожает, продолжил допрос:

- Много ли было текинцев?

- Примерно три сотни. Возможно, больше, но не на много.

- И вы отбились? – с явным недоверием в голосе спросил командующий.

- Да.

- Моряк явно привирает, - по-французски заметил один из спутников генерала – лощеный подполковник с золотым аксельбантом генштабиста на груди. – За ними такое водится не меньше, чем за казаками.

Не смотря на то, что кондуктор не знал галльского наречия, тон штабного был настолько красноречив, что догадаться о его смысле не составляло ни малейшего труда. Скобелев, судя по его выражению лица, придерживался того же мнения, но Будищева это не смутило.

- Ваше превосходительство, - почтительно, но вместе с тем твердо продолжал он, - осмелюсь доложить, что уже после боя к Бендессенам подошла рота капитана Ракитского. Он и его подчиненные видели трупы убитых нами врагов и даже пересчитали, перед тем как зарыть.

- И сколько же супостатов вы положили?

- Только оставшихся на месте – девяносто восемь. Кроме того, некоторое количество убитых они увезли с собой. В числе последних – своего предводителя.

- Почему вы решили, что это был предводитель? – встрепенулся говоривший по-французски подполковник.

- Одет богато и всеми командовал, - пояснил Будищев.

- У вас было время его рассмотреть?

- У меня было время его подстрелить. А также четверых его приближенных.

- Надо бы узнать через лазутчиков, кто это был, - задумался Скобелев. – Может, сам Махмуд-кули-хан?

- Я займусь, - кивнул офицер.

- Что же, если все, так как вы говорите, - повысил голос генерал, - то вот мое слово: Все участники этого дела получат знаки отличия военного ордена .[2]

- Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, - скривил губы в легкой усмешке Дмитрий. – Только у меня уже и так полный бант. И даже медаль на аннинской ленте есть. Вы лучше моего Федора наградите. У него всего один крест, ему пригодится. Он хоть и слуга, а дрался наравне со всеми!

- Вот как? Ах, да, припоминаю. Вы, кажется, служили в Рущукском отряде?

- Так точно. В Болховском полку.

- Что же, я вас услышал, кондуктор. Теперь можете отдыхать.

К себе Будищев и Шматов вернулись поздно вечером. Пора было уже устраиваться на ночлег, но у наших героев с самого утра маковой росинки во рту не было и теперь им просто неимоверно хотелось есть. Проблема была лишь в том, что ужин предстояло еще приготовить.

Обычно готовкой для господ офицеров в походе занимаются денщики, иногда проявляющие просто чудеса кулинарного искусства. Чего стоит «бикштепс с рысом» - слипшиеся между собой, обугленные куски чего-то невообразимо твердого без малейшего подобия подливы, лежащие поверх горки круто сваренного риса на чеканном блюде. Или, к примеру, «плов», в который верный «Санчо Панса» русского офицера, помимо баранины, ухитрился положить ещё и чернослив с изюмом. Говорят, у здешних аборигенов это кушанье выходит просто восхитительно, но вот беда, денщики ни разу не туркмены и не узбеки, а потому их господам ничего не остается, как давиться этой бурдой на прогорклом масле.

Впрочем, в Бами какая-никакая цивилизация наличествует и потому можно отужинать у армян-маркитантов. Большим разнообразием их меню похвастаться не может, но вот шашлык – главное и единственное блюдо в исполнении этих достойных сынов многострадального народа – бывает весьма недурен, а уж когда на готовку нет ни времени, ни сил – так и просто прекрасен. Поэтому предвидевший свое позднее возвращение Дмитрий ещё до отъезда заказал у промышлявшего этим бизнесом армянина по имени Ашот Петросян три фунта шашлыка, строго-настрого велев сохранить до возвращения охотников и не отдавать, даже если заказ внезапно сделает сам Белый генерал.

Как ни упрекают в алчности еврейских ростовщиков, любой из Шейлоков, дерущий с заемщика десять процентов в месяц, покажется сущим младенцем в сравнении с армянским маркитантом, делающий на свой товар никак не менее четырехкратной накрутки, да ещё и отчаянно шельмующий при этом. Водка у него самого отвратного качества, ветчина часто червива, колбаса, иной раз так тверда, что ее можно заряжать в пушки вместо картечи. Так отчего же ему удается все это продавать? Да оттого, что кругом война, а большинство его клиентов – русские офицеры. И поскольку, каждый из них в любую минуту может погибнуть от шальной пули, выпущенной удалым текинским наездником, или сгореть от лихорадки, ненароком подцепленной в этих гиблых местах, им ли, ни в грош не ставящим собственную жизнь, ценить деньги? Вот и швыряют юные безусые подпоручики и степенные семейные капитаны без счета свои империалы и червонцы за дурной коньяк и плохо просоленную икру, чтобы хоть на минуту забыться от окружающей их безрадостной действительности и почувствовать себя свободными людьми.

А ушлые Ашоты и Карапеты алчно смотрят, как те пьют и напряженно думают про себя, не приписать ли вон тому штабс-капитану лишнюю бутылочку? Все одно, наутро он и не вспомнит, сколько именно выпил, да чем закусывал. Впрочем, у большинства русских офицеров на такой случай есть при себе нагайка и когда торговец начинает слишком уж финтить, не раздумывая пускают ее в дело. Все маркитанты прекрасно знакомы с этим немного варварским, но при этом весьма действенным средством обуздания их алчности.

Впрочем, у Будищева нагайки не было, да и он, строго говоря, пока еще не офицер. Поэтому ему не зазорно сходить за заказом самому. В общем, оставив верного Федора обихаживать лошадей, наш герой направился к кибитке маркитанта, уже предвкушая, как вгрызется в сочное мясо и будет рвать его зубами… И тут выяснилась одно пикантное обстоятельство. Все, что приготовили подручные купца, уже разобрали другие офицеры, оставив после себя только грязные котелки с кастрюлями, да прогоревшие угли.

- Прости, Дмитрий-джан, - извиняющимся тоном заявил припозднившемуся клиенту маркитант. – Все совсем кончилось!

- Ашот, ты охренел?! – скучным тоном поинтересовался Будищев. – Ты, что, самка собаки, бессмертный?

- Почему так говоришь? – искренне удивился уроженец Баку. – Послушай, дорогой, разве я виноват, что у меня кончился мясо?

- Я тебя, паскуда, за такие шутки, сейчас самого на винтовочный шомпол насажу и зажарю!

- Эй, брат, зачем… - скривил губы в презрительной усмешке торговец, но тут же перегнулся пополам от удара в живот.

За первым ударом последовал второй, а затем моряк схватил торговца за ухо и начал крутить, да так сильно, будто у него были не пальцы, а стальные клещи. Бедолага попытался отпихнуть своего обидчика и вырваться, но не тут-то было. Хватка у Будищева оказалась настолько крепкой, что все усилия маркитанта пропали даром. Наконец, Ашот не выдержал. Колени его подкосились, и он со стоном опустился на песок, не в силах даже вытирать градом льющиеся из глаз слезы.

- Петросянить вздумал? - почти ласково спросил Дмитрий, продолжая экзекуцию.

- Брат, отпусти… дэнги отдам, все отдам, только отпусти!

- Ашот, - горестно вздохнул Будищев, отпуская свою жертву. – Вот зачем ты так нехорошо со мной поступил? Я ведь – человек добрый и богобоязненный, особенно когда сыт, а ты, разбойник, меня голодным решил оставить…

- Вах! Кто так сказал?! Дмитрий-джан, разве я когда-нибудь оставлял хорошего человека голодным? Ты мне дэнги заплатил, теперь возьми за них что хочешь…

- Ты же говорил, у тебя все кончилось?

- Дмитрий-джан, ты мне как брат. У меня для тибя все есть. Ветчина, сардины, икра, балык, сыр… бери, что хочешь, кушай дорогой!

- Все говоришь? – хмыкнул Будищев, и, подхватив первый попавшийся под руку мешок, бросил торговцу, - тогда собери мне поужинать, уж будь добр.

- Да, дорогой, - закивал тот и принялся укладывать в него съестные припасы, не забывая оглядываться на оказавшегося таким грозным клиента.

Тот же, следил за его действиями с таким холодным равнодушием, что всякий раз когда маркитант хотел остановиться, у него екало сердце и руки сами собой продолжали работу. За колбасой последовал большой сверток ветчины, за ним французские сардины, потом пришел черед жестяных банок с чаем и английским печеньем, а так же половины сахарной головы. Наконец, он дошел до ящика со спиртным.

- Хочешь выпить, Дмитрий-джан? Для тебя все есть. Водка, коньяк, вино самое лучшее. Даже пиво!

- Ну его в баню, твое пиво, – отмахнулся Дмитрий и, забрав у армянина хурджин [3] и, попробовав его на вес, решил, что они почти в расчете. – Скажи лучше, свежий хлеб есть?

- Есть, - закивал тот и, с готовностью протянув требуемое, добавил извиняющимся тоном: - Почти свежий.