Иван Новиков – Вера Хоружая (страница 13)

Нам кажется, что в этот день солнце будет светить совсем иначе, кажется, что мы так громко будем петь «Интернационал», что и вы услышите, что грудь разорвется, не выдержит всей радости, торжества, злобы и энтузиазма. Как мы счастливы будем, если узнаем, что вы вспоминаете о нас!

А потом у вас опять праздник — годовщина комсомола. Моего родного, милого комсомола! А знаешь, я до самого ареста работала в организации. А после тюрьмы — прощай, союз! Буду уже совсем взрослым человеком. Вот недавно мне уже исполнилось двадцать три года. Как это много!

Не знаю, известно ли тебе что-нибудь о нашем движении, я могла бы и хотела бы написать тебе целые кипы, но сейчас не могу. Скажу только одно: движение наше растет и ширится, крепнет с каждым днем, приносит нам новые победы. Мы хоть и с кровавыми жертвами, но идем к Октябрю. Много легче сидеть в тюрьме, зная, что там, за стенами, все выше подымаются волны, сидеть в тюрьме, зная, что освободит тебя революция! Правда, тюрьма — тяжелая штука, очень, очень тяжелая, но ведь без нее не обойдешься…»[12]

А за стенами тюрьмы наступал фашизм. Урезывались даже те куцые права, которые были завоеваны рабочим классом Польши в жестокой борьбе с буржуазией. Экономика страны хирела, попадала под все большую зависимость от западных империалистов. Крестьянство разорялось. Росла безработица. Налоги все увеличивались. Трудящиеся жили впроголодь.

Реакция начала наступление на рабочий класс. В коренной части Польши, в Западной Белоруссии и Западной Украине свирепствовали суды, они выносили все более строгие приговоры.

Новый процесс не сулил Вере ничего хорошего. По тюрьме разнеслась весть: окружной суд освободил двух политических заключенных, а апелляционный дал им по шесть лет.

И все же заключенные с нетерпением ждали суда.

Камера белостокской тюрьмы, в которой сидела Вера, находилась на втором этаже женского корпуса, расположенного под прямым углом к мужскому. Под окнами — двор тюрьмы. В центре его — дорожка, вытоптанная ногами заключенных во время прогулок. Она образовала кольцо, внутри которого было сделано что-то наподобие клумбы и росла тощая тюремная трава. Казалось, что она не хочет расти здесь, в окружении высоких каменных стен.

Когда сюда выводили на прогулку заключенных мужчин, они видели в одном из окон женского корпуса то светлые кудри Веры, то темную головку Романы Вольф, то задумчивую, всегда спокойную Любу Ковенскую (Людвигу Янковскую).

Часто, встретив взгляд старого знакомого, худощавого молодого человека, носившего кличку «Петр», Вера радостно и приветливо махала рукой. Она хорошо знала его еще задолго до того, как они встретились здесь, в белостокской тюрьме. Тогда он был Николаем Орехво. Он сам из Западной Белоруссии. Активный партийный работник. О подлинной его фамилии и о их прежнем знакомстве Вера должна была забыть. Теперь он «Петр», боевой товарищ, привлеченный к суду по «процессу ста тридцати трех».

Когда их взгляды встретились, Вера жестами показала, чтобы Петр следил сейчас за ней. Через несколько минут, как только надзиратель отвернулся, из ее окна к ногам Петра упал черный комочек. Он сделал вид, что оступился, и, упав на одно колено, подхватил с земли брошенный Верой «гриппе». Черный комочек незаметно перелетел в руки шедшего сзади заключенного. Тот, в свою очередь, так же ловко передал его следующему, и так до тех пор, пока «гриппе» не оказался где-то в середине цепочки, непрерывно движущейся по кругу.

Все это произошло в течение нескольких секунд. Надзиратели не заметили ничего подозрительного.

После прогулки заключенные мужского корпуса разломили «гриппе» — кусочек черного хлеба, в котором была папиросная бумажка. Мелкими, микроскопическими буковками Вера писала о новых директивах, полученных с воли от Центрального Комитета Компартии Западной Белоруссии. ЦК одобрил предложенную партийным комитетом тюрьмы линию поведения заключенных на «процессе ста тридцати трех».

Большинству арестованных, а также части оставшихся на воле, но привлеченных к суду по «делу ста тридцати трех», предлагалось отказываться от принадлежности к партии и комсомолу и настаивать на своей невиновности. Не располагая доказательствами, фашиствующие судьи вынуждены будут оправдать их. Но организаторы процесса, как это было видно из обвинительного заключения, прилагали все усилия, чтобы возвести ложные обвинения на коммунистическую партию и комсомол. Для того чтобы дать им сокрушительный отпор, партийный комитет предложил группе подпольщиков выступить на суде с речами в защиту партии, комсомола, профсоюзов и других организаций. Это означало признание своей принадлежности к партии и влекло за собой тяжкие меры наказания.

Семи коммунистам, в том числе и Вере, предстояло принять на себя удар фашистского суда, противопоставить буржуазным законам и порядкам единственное свое оружие — правду, смело, открыто сказанную. Это оружие не защищало подсудимого от преследования, но оно служило надежной защитой партии от клеветы и инсинуаций ее врагов.

На процессе должны были присутствовать журналисты и кое-какая публика. То, что будет там сказано заключенными, тысячеустым эхом разойдется по всей стране. «Процесс ста тридцати трех» надо было превратить в суд над фашистской диктатурой Пилсудского.

С глубоким волнением приняла Вера решение ЦК партии. Связи тюрьмы с внешним миром шли через их камеру. Родственники Любы жили в Белостоке и использовали всякую возможность для свиданий, различных передач. Нередко из Варшавы приезжали родственники «Елены». Сидели в их камере и другие женщины, официально поддерживавшие связи с внешним миром. Через них сотнями различных способов поступали в тюрьму записки партийных товарищей, оставшихся работать на воле.

В самой тюрьме различными способами передавали новости, указания и директивы ЦК из корпуса в корпус, из камеры в камеру. Это только кажется, что человек в тюрьме изолирован и беспомощен. Там, где он тесно связан с партией, где работает коллективный ум, всегда найдутся способы обойти самых бдительных стражей.

Все напряженно готовились к крупному процессу, на который возлагали большие надежды обе стороны. Те, кому было предложено выступать в защиту партии и комсомола, продумывали содержание своих речей.

А процесс со дня на день откладывался. Прокуратура с помощью дефензивы подбирала новые обвинения.

«ПРОЦЕСС СТА ТРИДЦАТИ ТРЕХ»

Наконец было объявлено, что суд начнется в апреле 1928 года. И вот настал этот день — 17 апреля. Вся тюрьма провожала их песней «Смело, товарищи, в ногу…». После многомесячного пребывания взаперти Вера впервые оказалась за воротами тюрьмы.

Расстояние до здания суда было невелико — всего около трех километров. Но каким удивительным, необыкновенным был этот путь для людей, изголодавшихся по воле! Над головой светило солнце. Ярко-голубое небо приобрело какую-то сказочную объемность. По обочинам шоссе настойчиво пробивалась молодая зеленая трава. От соснового леска, окаймлявшего шоссе, шел пьянящий запах хвои.

Кортеж от тюрьмы до здания суда двигался медленно. В голове его — машина с офицерами полиции, замыкала колонну грузовая машина с полицейскими, вооруженными пулеметом, а по бокам друг за другом трусили конные полицейские с карабинами.

Когда Вера увидела открывшийся перед ней простор, у нее захватило дыхание. Как и чем выразить свои чувства? Только песня в состоянии передать то, что переживает человек в минуты такого душевного подъема.

— Вихри враждебные веют над нами…

Голос Веры звучал сильно. Подруги подхватили… Полицейские заорали:

— Молчать! Прекратить! Запрещаем!

Но их голоса бессильно тонули в звуках могучей песни. Ее пели уже во всех тюремных машинах. Когда начался пригород Белостока, песня усилилась…

Суд начался обычной нудной процедурой. Дня три секретарь читал обвинительное заключение — увесистый том. Содержание этого произведения юристов было известно заключенным уже давно, поэтому секретаря никто не слушал. Да и сами судьи только делали вид, что слушают.

Подсудимые тихо перешептывались, перебрасывались записками, смотрели в окна, которые радовали глаз уже тем, что на них не было решеток. По рукам пошли карикатуры на судейских чиновников, прокурора, полицейских.

Больше всего карикатур было на прокурора Зубелевича, грузного, с тяжелым, массивным подбородком, с красным лицом. До Октябрьской революции — вицепрокурор Московской судебной палаты по политическим делам, в годы гражданской войны был в услужении то ли у Деникина, то ли у Колчака. Говорили, что он попался в руки красноармейцев, но каким-то чудом спасся. Впоследствии Зубелевич стал верным слугой фашиста Пилсудского. Все революционное, прогрессивное вызывало у него ненависть, а вид заключенных коммунистов — приступы бешеной злобы.

Начался допрос подсудимых.

— Что обвиняемый скажет в свое оправдание? — задает судья стандартный вопрос.

Когда очередь дошла до Веры, она решительно заявила, что обвинения, выдвинутые против нее как секретаря ЦК комсомола Западной Белоруссии, ложны. Комсомол не шпионская организация. Комсомол — это политическая организация рабоче-крестьянской молодежи. Она воспитывает молодежь и организует ее на борьбу за экономические, политические и национальные права. Комсомол ведет свою антимилитаристскую борьбу и в буржуазной армии, состоящей из рабоче-крестьянской молодежи. В тесном союзе рабочие и крестьяне свергнут правительство фашистской диктатуры и установят диктатуру пролетариата…