Иван Наживин – Во дни Пушкина. Том 1 (страница 28)

– Ну, как дела? – спросил граф. – Нет, нет, пойдем в парк: я сегодня что-то устал и никого не хочу видеть. Был сегодня в поселениях?

– Нет, ваше сиятельство… – попадая в ногу, отвечал Батеньков. – Нужно было закончить одну записку для Сибирского Комитета…

– И хорошо. Завтра я поеду в Петербург, и заедем вместе по дороге, посмотрим, что ты там у меня настроил…

Они обогнули мрачное каменное здание, которое владелец называл «Эдикулом» и которое служило тюрьмой и застенком для крестьян. У дверей с тяжелыми засовами в большой кадке с рассолом мокли запасные розги. Затем они свернули к парку и пошли его опушкой. Поля, устланные серебряной паутиной, блестели на вечернем солнце розовым блеском. Стая куропаток с веселым треском взорвалась на жнивье и, чиркая, полетела к курившимся овинам. Дымки были кудрявые, столбиками – верный признак, что хорошая погода постоит…

Строжайший во всем порядок был прямо мучителен: подчищенный и ухоженный парк, безукоризненные дорожки, мостики, столбики, сияющие в некотором отдалении избы правильно распланированного села, во всем этом было что-то военное, строевое. Чувствовалось, что на достижение всей этой прямолинейности, чистоты, строгости затрачивалась огромная энергия. Но лица людей были все точно потушены…

Грузино было сравнительно небольшим имением, и Аракчеев стремился сделать его образцовым. Но он был плохим хозяином. Он был прежде всего чиновник, бюрократ, а сельский хозяин, имеющий дело с живыми людьми, с живыми животными, с живой землей, может быть всем, чем угодно, только не бюрократом. Он неустанно гонялся за всякими мелочами. Он собственноручно отмечал у себя, где и когда была куплена всякая вещь, и люди должны были особыми рапортами доносить ему о сохранности этих вещей. С годами бережливость превратилась у него в скупость, и среди государственных дел огромного значения он находил время сам заботиться о продаже старого фрака. Известный путешественник по России, барон Гастгаузен, рассказывает, как один немец, Пирх, женившись на русской помещице, вступал в управление ее вотчинами. Он первым делом созывал сход, а затем обращался к крестьянам с речью: «Я – ваш господин, а мой господин – царь. Царь может мне приказывать, а я должен ему повиноваться. Но в моем имении я царь, я ваш земной Бог, и я должен отвечать за вас перед Богом. Нужно десять раз вычистить лошадь железной скребницей, прежде чем чистить ее мягкой щеткой. Мне придется крепко почистить вас скребницей, и кто знает, дойду ли я когда до щетки. Как Бог очищает воздух громом и молнией, так и я в моей деревне буду очищать его грозой…» Аракчеев никогда не унизился бы до таких речей: у него все это разумелось само собой. И, придавив собой, как могильным камнем, всю жизнь своих рабов, он был уверен не только в том, что делает это для их же пользы, но даже в том, что он «любит своих добрых крестьян, как детей».

После войн с Наполеоном цены на хлеб и всякое сырье русской деревни твердо пошли в гору, вывозная торговля усилилась, и сельское хозяйство стало давать хорошие доходы. Стране, народу от этого, однако, пользы не было: все, что получали помещики за хлеб и сырье, охваченные «сластолюбием», они сплавляли обратно в Лондон и Париж за предметы роскоши. Аракчеев этого «сластолюбия» не одобрял и у себя не заводил. Если у него были свои портные, башмачники, шорники, столяры, каменщики и проч., то не заводил он ни астрономов своих, ни музыкантов, ни псарей, ни актеров, ни танцовщиц. Он, друг государя, муж Совета, стоял выше таких слабостей, он должен был служить примером, сиять, как город на верху горы. Не было у него даже и гарема: он довольствовался одной Настасьей, своей домоправительницей, для которой он расстался даже со своей супругой. Правда, иногда он любил «пошалить» с какой-нибудь дворовой красоткой, но Настасья бдила, и за все эти карамболи его сиятельства расплачивалась не только несчастная красавица, но и он сам в тиши своих приватных покоев.

Впрочем, была у Аракчеева и другая сударушка в Петербурге, на Фонтанке, некая г-жа Пукалова, которая в делах государственных играла не последнюю роль. Так, например, знаменитый сибирский генерал-губернатор И.В. Пестель, управлявший Сибирью из Петербурга, – чтобы его при дворе не подсидели, – весьма ухаживал за г-жой Пукаловой и чрез нее держался в милости у Аракчеева.

И все эти тысячи, как личных рабов Аракчеева, так и военных поселенцев, жили по строжайшему, им самим выработанному регламенту. Регламент этот не только строжайше напоминал мужикам, чтобы они «не обращались в пианстве», но и указывал им, какими именно метлами подметать деревенскую улицу, как должны бабы распределять женский труд по дому и как именно кормить грудных младенцев. «У меня каждая баба, – пишет он в одном приказе, – должна каждый год рожать, и лучше сына, чем дочь. Если у кого родится дочь, то буду взыскивать штраф. А какой год не родит, то представь десять аршин точива…» И его дворецкий, первый министр в вотчине, в рапорте ему писал: «У меня, ваше сиятельство, родилась дочь, и я боялся о том донести, потому что противу желания моего родилась дочь, а не сын…»

У каждого дворового была всегда в кармане «винная книжка», в которую тотчас же вносилась всякая вина его. За людьми его наблюдали шпионы, и он всячески хвалил их и иногда награждал: «Таковая усердная служба и Богу приятна, – писал он одному такому доносчику, – и мною не оставлена будет без вознаграждения». За всякую вину сейчас же полагалось взыскание. Пороли часто и много, и граф, не доверяя палачу, любил сам осматривать избитые зады. Мужики исхитрились потом намазывать их кровью какого-нибудь зверушки, чтобы выглядело пострашнее и чтобы хоть на некоторое время застраховать себя от повторения. За вторую вину полагались палки, которыми били палачи из преображенцев. А за третью били палками уже под окнами барского кабинета, в обстановке особенно торжественной.

За незначительными разговорами – граф, отдыхая, не любил говорить о больших делах – они, обогнув большой парк, снова повернули к дому. Молодой малый, остриженный в скобку, в ярко начищенных сапогах, с исступленным лицом и какою-то бумагой в руке, вдруг выбежал из-за куртины, напоролся на графа и осекся. Это был Гриша, один из конторщиков.

– Что такое? – строго нахмурился граф. – В чем дело?.. Точно сумасшедшие…

Тот весь побелел.

– Я… – споткнулся он языком. – Я… васяся…

– Ваше сиятельство, ваше сиятельство, а что ваше сиятельство, никому не известно… – оборвал его граф, стукнув клюшкой о землю. – Дурак!.. Ну?..

– Я рапорт нес… для васяся… – едва ворочал тот языком. – Для вечернего докладу…

Резким жестом граф вырвал у него лист хорошей бумаги за №, с подписями и печатью и пробежал суровыми глазами по на диво выписанным строкам.

– Не угодно ли-с?! – с язвительной усмешкой передал он бумагу Батенькову. – Вот тут и живи с этим народом!..

Старик охотник Егошка принес его сиятельству на поклон убитого им на осинах огромного глухаря. Допустить мужика к графу не осмелились, конечно, но хозяйственный отдел дворцового управления в тот же день сообщил графу об этом деле бумагой за № 3571. Граф собственноручно начертал на рапорте: благодарить. Резолюция его сиятельства пошла своим путем, а глухарь – конечно, при соответственной бумаге – своим: где нужно было записать его на приход, где в расход и проч. А когда его сегодня передали при соответственном отношении на поварню, оказалось, что он за это время протух. Конторщик нес к вечернему докладу новый рапорт за № 3619 по этому делу. Граф, подозревая злоупотребление – он везде видел злоупотребления, – тут же порешил произвести по этому делу дознание.

– Пошел!.. – буркнул он на белого Гришу. – Нет, как вы с этим народом жить будете, ась? Никакого порядка эти раззявы ни в чем держать не могут… Только с палкой и править можно…

Его настроение испортилось. Заметив это, Батеньков у подъезда хотел-было откланяться, но Аракчеев удержал его:

– Куда ты?.. Пойдем ко мне чай пить. Графа Милорадовича знаешь?

– Имею честь, ваше сиятельство…

– Ну, вот… И потолкуем… А там и в путь собираться надо… И не хотелось бы, да что поделашь? Тяжелые времена, тяжелые времена… Заражение умов генеральное, и того и гляди, что солома вспыхнет… Намедни мне кто-то сказывал, что среди офицеров прусской королевской гвардии открыто говорят, что короли боле не нужны, де, и что состояние мирового просвещения настоятельно требует, де, учреждения республик… И у нас не лутче нисколько… Пойдем…

В вестибюле лакеи снова раздели графа – он, по обыкновению, и не заметил этого, – и оба прошли в большую библиотеку. Немало тут было книг духовного содержания, как «Сеятель благочестия к пользе живых нынешнего и грядущего века, или Высокая христианская нравственность», «Путь к бессмертному сожитию ангелов», «О воздыхании голубицы, или О пользе слез», «Великопостный конфект» и проч. А наряду с ними – граф весьма одобрял такого рода чтение – стояли известные «Любовники и супруги», «Мужчины и женщины и то, и сие», «Читай, смекай, и, может быть, слюбится», «Нежные объятия в браке и потехи с любовницами»… Даже на посуде в Грузине были весьма откровенные иногда рисунки, как «Любовь в табакерке», «Венера на войне», «Любовь заставляет плясать трех граций»… Суровый граф вообще не пренебрегал эстетикой. В особенности любил он слушать соловьев. И потому в 1817 году им был издан приказ за №… повесить в Грузине всех кошек. Тогда расплодились по амбарам и домам в невероятном количестве мыши. Особым приказом за № кошки были восстановлены в правах, но им строжайше воспрещен был вход в графский парк.