Иван Мизеров – Мы больше не ваши обезьяны! Как миллионы людей погибли в Африке, а мир этого не заметил. С 1945 года до наших дней (страница 2)
Ну а теперь настала пора пояснений.
Вернемся к примеру с монголами. Почему никто и никогда не пытался именовать их колониалистами? Ведь теоретически есть и насильственное инкорпорирование в свою империю очень отдаленных во всех отношениях от ее территориального и этнического ядра земель и народов, и жестокое подавление любых попыток избавиться от господства, и экономический гнет в виде дани, а также вообще достаточно болезненной для оседлых народов перестройки их хозяйственной жизни в интересах кочевников. Так в чем же дело? Очень просто – юридическая разница между подданными великого хана отсутствовала. Для всех один закон – Яса Чингисхана. Происхождение (кроме отношения к дому самого основателя империи – к чингизидам, ну и еще нескольким наиболее крупным и важным родам) первоначально не играло почти никакой роли: главное то, как хорошо, храбро и верно ты служишь – классический принцип универсальной монархии. Покоренным дозволялось сохранять свою собственную веру и обычаи – и не потому, что они такие тупые и не доросли до «нашей истинной веры и достойных традиций», а потому, что отсутствовала концепция культурного превосходства. Монголы не видели смысла и едва ли вообще понимали, как возможно выстраивать некую иерархию культур. Соответственно отсутствовали жесткие предубеждения против культурного обмена и межэтнических браков. Как следствие, на большей части территории империи в конечном счете завоеватели оказались ассимилированы завоеванными. Яркий пример здесь – Китай, где все произошло особенно быстро и полно.
Но хорошо, монголов было много меньше, нежели тех, кто попал под их руку. Возьмем завоевание Пиренейского полуострова Арабским халифатом. Государство, управляемое тогда из Дамаска, гораздо больше и населеннее, нежели королевство вестготов. Казалось бы, достаточно успешно покончить с вооруженным сопротивлением, а после можно эксплуатировать эту землю и обитающих на ней «неверных» как угодно. Однако и здесь мы не видим того главного, что лежит в основе колониальной политики, – юридическое разделение существует, но его границы завязаны исключительно на религии и легко преодолимы. Пока христианин – плати дополнительный налог. Перешел в ислам – сделался своим. Медленный и плавный процесс арабизации/берберизации был естественным и также не содержал в себе ноток шовинизма.
Вообще конечная цель завоевателя доколониальной эпохи – это максимально тесное включение приобретенной территории в систему власти империи, ее по возможности более полная унификация. Будь то сатрапии в Персии или провинции в Китае. В отношении ассимиляции политика могла разниться. Универсалистские державы особенно не стремились к этому, протонациональные государства предпринимали известные усилия к тому, чтобы новые подданные постепенно стали бы вести себя, говорить и придерживаться тех же верований, что и старые. Несколько особняком здесь, безусловно, стоит Рим, но о нем, с вашего позволения, как-нибудь в другой раз.
В случае же колониализма задача «превратить в себя» не только не стоит, но доктринально отвергается. Напротив, жители Бельгийского Конго ни в коем случае не должны сделаться черными фламандцами или валлонами, а аборигены Австралии никогда не будут иметь один социальный статус с белыми поселенцами – даже бывшими каторжниками.
В то же время о сознательном предоставлении покоренным свободы быть собой либо хотя бы равнодушию к их жизни тоже говорить не приходится. Есть миссионеры, которые дадут им понять, что их боги ложные. Есть учителя, которые дадут им образование, достаточное для того, чтобы взаимодействовать с техникой белых без фатальных для себя и окружающих последствий, но не более того. Где можно обойтись примитивным ручным трудом – он и останется. Колонизаторы должны и будут очень четко сознавать «неполноценность» своих подопечных – иначе система не сможет работать. Утилитаризм и идея своего религиозного/культурного/расового превосходства заставят смотреть сквозь пальцы на то, что у громадного числа людей отсутствуют всякие политические права, а это, в свою очередь, повлечет такую навязываемую неким, назовем его обобщенно «вице-королем», хозяйственную политику, которая задаст принципиально неравные условия конкуренции метрополии и колонии. Индийский ткач проиграет манчестерскому фабриканту не только потому, что будет сильно отставать от него с точки зрения технологии, но и потому, что самые условия их состязания будут выстроены так, чтобы одержать верх он не сумел. В свою очередь, чем больше таких вот побед, тем выше степень концентрации капитала в метрополии – и тем легче ему в дальнейшем уже даже и чисто экономическими методами одерживать новые. К началу XX века в Индии появились кадры, которые сумели бы сами, пусть и не сразу, с ошибками и сложностями, но организовать национальную систему производства. Да только кто бы им дал на это денег, а также убрал куда-нибудь занявшие положение монополистов британские концерны и тресты!
Мне могут возразить: о каких политических правах идет речь применительно к колониям абсолютных монархий, скажем Франции до Революции или той же Испании? Там и в метрополии-то их нет! Дело в том, что хотя, разумеется, гласной политики, партий и их борьбы, парламентаризма и прочего в указанных выше государствах действительно не было, но зато там существовали мощные и влиятельные придворные группировки знати, нередко достаточно могущественные, чтобы заставлять монарха отказаться от тех или иных его замыслов. В колониях, за исключением крайне редких случаев, дворянства не было. Титулатура местных правителей, даже если она формально и признавалась, реально не приравнивала их к европейским нобилям и в этот круг не вводила. Отсутствовали права и привилегии у городов. Самоуправление возникало только в белых переселенческих колониях, причем с немалым скрипом. Таким образом, и здесь мы видим ту же сущность, но несколько иную оболочку, скрывающую ее.
Именно в реальном определении колониализма кроется неустойчивость переселенческих колоний. Объяснить белым, почему черные, желтые или красные должны априори иметь меньшие права, чем они, было не слишком сложно. А вот втолковать человеку, у которого дед жил в метрополии и имел там политическое представительство, а его внук, переехавший в колонию, его не имеет, почему это так, оказывалось весьма непросто. Недовольство могло некоторое время оставаться неявным, подспудным. Пока неравноправие не затрагивало насущных интересов переселенца, с ним можно было мириться. Но стоило ему превратиться в фактор, который заставлял, скажем, бостонского торговца проигрывать в конкурентной борьбе плимутскому, а это неизбежно происходило по самому принципу построения колоний, как первому резко начинало хотеться устроить «чаепитие», оканчивающееся битьем посуды и отделением. Если, конечно, хватало силенок.
Отсюда же разница между колонией и доминионом. 1 июля 1867 года у созданной незадолго до того Конфедерации Канада появляется собственный парламент, состоящий из Палаты общин и Сената, а также свое правительство. Да, по-прежнему глава государства – ее величество королева Виктория, но правит она теперь Канадой почти теми же методами и в тех же правах, как Англией или Шотландией. Превосходство метрополии зиждется с этого времени исключительно на экономическом превалировании ее корпораций и капитала, которые, однако, конкурируют с местным ровно по тем же правилам, что и с новыми игроками на рынке на Альбионе. С годами это преимущество, как и большая разница в уровне жизни между Канадой и Англией (как между колонией и метрополией), стала сходить на нет. Возможен ли был иной, альтернативный вариант? Да. Но тогда Канада имела все шансы однажды пойти той же дорогой, что и Тринадцать колоний, ставших Соединенными Штатами.
Имеет смысл, исходя из того, что, помимо общего генерального принципа, лежало в его основе как явления в тот или иной период, разделить историю колониализма на четыре этапа. Первый период – с начала Великих географических открытий, прежде всего путешествий Колумба, и примерно до середины XVII столетия. Он может условно быть назван эпохой драгметаллов, или, еще проще, эрой разграбления. Как многие знают, выходец из Генуи Кристофоро Коломбо отправился в путь не столько за золотом, сколько за пряностями. Однако стоило только начаться конкисте, именно оно почти сразу стало ведущим мотивом для все новых и новых искателей удачи, устремившихся в Новый Свет. Почему? Все просто. Золото представляло собой, как тогда казалось, безусловную ценность, а главное – не требовало никаких вложений, кроме вложенной в руку пики либо мушкета. Ты мог быть последним голодранцем до отплытия и вернуться королем. Естественно, подобное удавалось не каждому, но все горячо об этом мечтали. Неизученность новых территорий в сочетании с реальной или кажущейся непрочностью положения завоевателей вели к тому, что чисто психологически лучшей стратегий казалось взять то, что плохо лежит, и как можно скорее дать ходу. Кроме того, в колониях пока еще практически негде тратить, только копить. Ранний колониализм есть своеобразный отхожий промысел, по итогам которого полученный хабар перевозится в Старый Свет и там проедается. Причем если сперва так действовали индивиды и их группы, то скоро настал черед государств.