Иван Миронов – Замурованные. Хроники Кремлевского централа (страница 6)
– И чего? Соскочить хочешь? – Бубен всегда старался смотреть в суть проблемы.
– Я?! Нет… – замялся Заяц. – Просто, если я погибну, папа не переживет. И на вашей совести будут две смерти. Нельзя, грех большой.
– Ты когда это верующим стал? – поинтересовался Алтын, аккуратно снимая с ножа пластиковую стружку. – Заяц, ты от греха подальше засухарись до утра, а то вскроем тебя не по расписанию.
После отбоя потушили свет. Зэки завалились на койки, в полудреме топчась по музыкальным телеканалам. Сева, дабы не раздражать общество, тихохонько сидел за столом в засаде на спящих сокамерников. Он твердо решил не смыкать глаз, угроза Алтына звучала как приговор. Взбадривал себя Заяц методичным уничтожением недельных запасов растворимого кофе и курева. Храп, раздавшийся сверху, стал для него сигналом к действию. Достав из баула блокнот, Сева судорожно вырвал страницу и крупными буквами написал: «Утром камера вскроется, заблокируют дверь, вызовут прессу. Меня хотят убить! Помогите!!!»
Засунув маляву в кальсоны, Заяц с кружкой направился к шипящему чайнику, руки ходили ходуном, но кофе на этот раз в его планы не входил. Налил кипятка, сжал зубы, зажмурился и плеснул на руку.
Сева взвыл благим матом, камера проснулась, вертухаи застучали в тормоза.
– Позовите, пожалуйста, врача! Я сильно руку обжег! – промычал Заяц, прижавшись щекой к штифту.
– А ну-ка иди сюда! – Сонный Бубен заподозрил подвох. – Давай сюда руку!
Все было взаправду. В натуральности ожога и искренности страданий Севы сомневаться не приходилось. Таких последствий от членовредительства не ожидал и сам пострадавший.
– Иди отлей на руку, дебил, – участливо посоветовал Бубен. Заяц послушно пошкандыбал на дальняк.
Через десять минут «кормушка» отвесилась, в проеме замаячила медичка.
– Что у вас произошло? – Доктор недоуменно поморщилась от запаха покалеченной руки.
– Ошпарился, доктор! – прокартавил Сева, здоровой рукой незаметно просовывая в «кормушку» записку.
– Сам ошпарился? – скинув маляву в карман халата, недоверчиво уточнила врачиха, брезгливо натягивая перчатки.
– Сам, сам, – облегченно вздохнул Заяц. – Случайно получилось.
Обработав сваренную руку, медичка удалилась. Сева, распечатав очередную пачку сигарет, направился к дубку.
– Стоять! – заорал Бубен. – Куда пошел?
– В смысле, Серега? Чего ты? – залепетал Заяц.
– Тыкни кобыле под хвост! Все, теперь живешь у тормозов.
– Почему? – Сева начал заикаться.
– Зафаршмачился, народный целитель, сам себя обос…
– Ты же сам сказал?!
– А если я тебе скажу в, начнешь?
– Или уже начал? – ехидно подхватил Шер с соседней полки.
Заяц обмяк, сполз по стене на корточки и уставился в пол.
– Ладно, утром посмотрим на тебя. Может, заработаешь себе скачуху, – зевнул Бубен, переворачиваясь на другой бок.
Скачуха Севу не интересовала. Ночь перевалила за экватор, реакции на записку не наблюдалось. Поскольку доступ к баулу был закрыт, пришлось воспользоваться клочком туалетной бумаги, на котором под шум воды Заяц накропал: «Заберите меня из камеры! Спасите!»
– Будьте так любезны, позовите, пожалуйста, врача. Пусть, если возможно, принесет обезболивающее, – заныл он, вжавшись губами в дверной косяк.
– Ты что такой тревожный? – встрепенулся Бубен.
– Рука болит, – проскулил Сева.
– Не помогает больше народная медицина? – загоготал Шер.
Железная форточка отворилась, в ней снова возник женский профиль.
– Сделайте что-нибудь. – Сева высунул наружу голову дальше руки, скинув в коридор очередное послание.
– Не волнуйтесь, все утром, – шепнула врач и громко продолжила: – Кроме но-шпы, ничего больше нет.
– Давайте. – Сева сгреб таблетки.
Ровно в семь включили свет. Все мирно спали. Один лишь Заяц, одев под утро толстый шерстяной свитер с воротом под горло, куртку с капюшоном и сверху замотавшись шарфом, изо всех сил таращил глаза, борясь с одолевающей дремотой. В тишине из-за двери отчетливо доносились шуршание, сопение вертухаев. Ждали представления, но оно не начиналось. Настало время поверки. Под лязг замка арестанты попрыгали со шконок, все еще пребывая в сонном забытьи. Вместо дежурного офицера в камеру ввалился «резерв» – тюремный спецназ в полной амуниции: маски, каски, щиты, дубинки. Из-за щитов выглядывала знакомая рожа капитана.
– В камере четверо. Все нормально, – доложился Шер, накануне назначенный дежурным.
– Точно все в порядке? – оскалился капитан.
– В порядке – спасибо зарядке. – Ошарашенный взгляд Алтына разрывался между ощетинившимися гоблинами и закутанным Зайцем.
Со Славой Шером и Зайцем вышла некрасивая, но очень живописная история. Заяц признавал в мошеннике неоспоримый авторитет, опору и защиту в непостоянстве тюремных будней. Но с появлением в хате блатных он решил поменять учителей, переметнувшись под бандитское крыло. Как-то раз, желая закончить пустой спор с Зайцем, Шер в сердцах назвал его петухом. На следующий день во время прогулки Бубен, внимательно оглядев Зайца, спросил его:
– Сева, ты действительно дырявый?
– Нет, ты чего, нет, конечно, – замельтешил Заяц.
– Интересная фигня получается. Тебя Шер при всех объявил пидором, а ты смолчал.
– Серега, а что мне теперь делать?
– Если объявил, пусть обоснует. Обоснует – будешь курой, если нет – тогда должен с него спросить.
– Как это – спросить? – Предложенная альтернатива Севу не вдохновляла.
– Как с понимающего! – В глазах Бубна блеснул кровожадный огонек.
Спустя часа два сокамерники уселись за дубок. Заклокотал чайник, по кружкам захлюпал кипяток, поднимая со дна пряные россыпи.
– Слава, ты меня вчера петухом назвал, – без предисловий начал Заяц, косясь на Бубна.
– Ну и что? – зевнул в ответ Шер.
– Обоснуй! – Дерзость была напускной и фальшивой. Заяц геройски посмотрел на Серегу, тот одобрительно кивнул.
– Без объяснения причин, – отрезал Шер.
Заяц не растерялся. Схватив кружку Алтына, он резко плеснул содержимое в лицо обидчику.
Кипяток плетью врезался в кожу, оставив на щеке и шее мошенника размашистые рубцы. Шер не успел матерно взвыть, как под грохот тормозов в хату влетели вертухаи…
После моего заезда Заяц пробыл в хате четыре дня, не переставая развлекать и раздражать окружающих.
Модным аксессуаром среди сидельцев изолятора были беруши. Их периодически запрещали и изымали, но Севу эти репрессии обходили стороной. И вот, затромбовав берушами уши, Плащ наслаждался послеобеденным сном. В камере дым стоял коромыслом: шла непрекращающаяся готовка, перед штифтом мелькали спины, заслоняя нижнюю шконку с похрапывавшим юношей.
– На «З» с документами, – раздалось с продола.
В целях конспирации сотрудники изолятора при вызове арестанта обязаны называть одну лишь заглавную букву его фамилии.
– Сейчас, старшой, позову его, – доброхотом откликнулся Бубен. – Заяц, просыпайся, зовут тебя.
Но то, что слышал выводной, не мог слышать Сева с набитыми поролоном ушами. Зато вместо него и под него, ломая голос и картавя, прокричал Бубен:
– Через пару часов приходи!
– Чего ты сказал?! – возмущенно донеслось по ту сторону порога.
– Я даже для тупых мусоров два раза не повторяю. Отвали, я сплю. – Серега прекрасно справился с закадровой озвучкой.
– Да я сейчас резерв вызову! – В хате запахло грядущей расправой.
– Пошел ты в ж… со своим резервом, мусорюга! – Хата дрогнула от хохота. Но, решив не дожидаться атаки гоблинов, Бубен в последний момент тряхнул Севу. Тот подпрыгнул, ударившись головой о верхний шконарь, выдернул беруши и поскакал к тормозам выяснять причину трехэтажного гнева вертухая…