Иван Любенко – Последняя песнь бабочки (страница 2)

В подстаканнике подрагивала ложка, а за окном мелькали жёлтые глаза семафоров и стрелочные огни, вспыхивающие на переездах то красным, то зелёным светом.

Ардашев проголодался и решил поужинать. Для этого пришлось миновать три раскачивающихся узких перехода.

Вагон-ресторан поражал богатством отделки. Всё тот же мягкий свет лился из-под настенных ламп, отражаясь в полированных панелях из палисандра. На столах, покрытых белоснежными крахмальными скатертями, тускло поблескивало тяжёлое серебро и переливался гранями хрусталь. В отражении на тёмном стекле проплывали редкие огни одиноких станций, и лишь мерный стук колёс напоминал, что этот островок цивилизации мчится сквозь холодную русскую ночь.

Пассажиры заполнили зал едва ли на треть. Выбрав столик у окна, Клим опустился в кресло.

Официант, до этого занятый другими посетителями, подошёл как раз в тот миг, когда Ардашев изучал меню, вставленное в массивную бронзовую подставку.

– Что желаете-с?

– Салат паризьен для начала. Затем – филе судака женуаз.

– Прекрасный выбор. К рыбе изволите сухое белое? Могу порекомендовать шабли, – привычно предложил лакей.

– Нет. Принесите бокал красного бургундского. Если найдётся вольне – отлично.

Взгляд официанта на миг застыл: «Заказать красное к рыбе – ошибка дилетанта. Но вольне?.. К соусу женуаз?..» Вдруг в голове всё мгновенно прояснилось: «Конечно же, всё дело в рецептуре! Ведь женуаз варят на насыщенном красном вине. Этот господин подобрал напиток именно к нему – так поступают лишь истинные гастрономы. К тому же большинство красных вин своей терпкостью просто задавили бы нежного судака, оставив во рту металлический привкус. А вольне… оно другое. Знаменитая шелковистая мягкость не станет спорить с рыбой, а тонкий ягодный вкус идеально поддержит винную основу блюда, создав полную гармонию. Какое тонкое понимание… Редко встретишь такого гурмана».

– Сию минуту, сударь, – произнёс он с почтением и бесшумно удалился.

Ардашев позволил себе откинуться на спинку кресла. Этот маленький диалог доставил ему мимолётное удовольствие. Разбираться в деталях – главное в его профессии.

Салат оказался хрустящим и свежим, с тонкой солёной нотой анчоуса. А затем принесли судака. На белоснежной тарелке лежало нежное филе, почти полностью скрытое под густым тёмно-рубиновым соусом, источавшим терпкий аромат. Рядом с ним в бокале искрилось вино чуть более светлого оттенка.

Первый глоток оправдал ожидания – чувствовался аромат красных ягод и лета, его благородная лёгкость не спорила с нежностью судака, а лишь тонко оттеняла насыщенность винного соуса.

Этот безупречный ужин стал коротким, но приятным антрактом в долгой дороге.

Отказавшись от десерта, Ардашев поймал взгляд официанта и жестом попросил счёт. Расплатившись, он направился к выходу.

Вернувшись в купе, Клим закурил. Снаружи стояла студёная хмарь. Колёса отбивали неумолимый ритм, унося титулярного советника всё дальше на запад, навстречу чужой земле и загадочной смерти баронессы фон Штайнер.

На границе поезд встал надолго. На станции чиновники, сменяя друг друга, проверяли паспорта, таможенные декларации и пломбы на багажах. Потом случилось то, что всегда напоминало о расстоянии между Россией и Европой не только вёрстами, но и устройством мира: смена колёсных пар. Состав загнали в павильон и подняли. Железо загрохотало, и под полом купе пассажиры услышали тяжёлый скрежет, будто вагоны переставляли на полозья[9].

Затем паровоз вновь покатил по рельсам, таща за собой пассажирскую стальную гусеницу.

К утру показались аккуратные станции, ровные ряды клёнов и первые пригородные трубы – это был Берлин. Тут пришлось сделать пересадку на парижский экспресс. Состав поменялся на европейский. В нём уже не было прежней тяжёлой роскоши, но и комфорта не убавилось.

Знакомый Ардашеву Гар-дю-Нор[10] возник неожиданно. Здесь, как и прошлым летом, чувствовалось влажное дыхание толпы, слышались крики носильщиков и раздавался характерный стук багажных тележек. Тускло светили газовые фонари. Под сводами железных ферм, удерживающих прочное стекло, всё так же висел полумрак, и большие часы показывали десять тридцать пополудни. Каменные богини выстроились по краю фасада здания и взирали на пассажиров с прежним высокомерным презрением. Ардашев успел подкрепиться бутербродами и выпить кофе в буфете перед посадкой на поезд, идущий на юг.

К рассвету за окном сменился пейзаж. Мелькнул портовыми кранами Марсель, и вдоль берега побежала серо-голубая полоса воды. Он распахнул окно, и в купе ворвался свежий морской воздух… Потом показался Тулон, а за ним – сонные курортные Канны. Уже виднелись виллы из белого камня на склонах в окружении пальм.

Наконец стальной гигант, тяжело дыша и подрагивая на тормозах, вполз под стеклянный навес Центрального вокзала. Яркое солнце заливало платформу теплом и светом.

Ардашев сошёл на перрон и на секунду остановился: после русской студёной зимы климат Ниццы показался райским.

Носильщик донёс чемодан до биржи фиакров, и кучер первого в очерёдности экипажа принял багаж, закрепил его на задке и запрыгнул на козлы.

– Куда, месье? – осведомился возница.

– Отель «Сюисс», набережная Миди, – ответил Клим на французском.

– Хорошо, месье.

Карета вскоре выкатилась на знаменитую Английскую набережную. Взгляду Ардашева открылась вся её полуденная роскошь: величественная линия четырёх- и пятиэтажных зданий – белоснежные фасады роскошных отелей и частных вилл, украшенные лепниной, коваными решётками балконов и полосатыми маркизами над окнами. За зеркальными стёклами виднелись интерьеры дорогих магазинов и ресторанов, чьи террасы уже выставили на улицу. Под высокими кронами пальм неторопливо катился вагончик конки, а изящные фиакры, позвякивая бубенцами, обгоняли его с двух сторон. По широкому проспекту фланировала праздная, уверенная в себе публика: дамы в светлых весенних туалетах под ажурными парасолями, господа в котелках, лениво постукивающие тростями по камню, и гувернантки, строго следующие за своими смеющимися воспитанниками.

Фиакр, миновав оживлённую часть променада, свернул к восточной оконечности и остановился у отеля «Сюисс», примостившегося на самом скалистом уступе, откуда залив Ангелов открывался как на ладони. Возница соскочил с козел, сноровисто отвязал от запятков чемодан Ардашева – из тёмной воловьей кожи, со сверкающими латунными замками знаменитой парижской фирмы «Луи Вюиттон» – и передал подоспевшему служащему в тёмно-зелёной ливрее. Лакей тотчас распахнул перед гостем двери, и будущий постоялец шагнул в прохладу просторного холла, отделанного светлым мрамором.

– Ардашев, – коротко представился он у стойки, предъявляя паспорт. – Для меня забронирована комната.

– Какого числа?

– На днях…

– Хорошо, месье. Одну секунду, я проверю.

Портье открыл книгу бронирования номеров и почти сразу нашёл нужную фамилию.

– Да, вы совершенно правы. Сколько дней планируете находиться у нас?

– Как понравится, но пока готов оплатить за неделю.

– Хорошо. В отеле завтрак и ужин – табльдот[11]. Сутки – двадцать франков.

– Прекрасно, – проговорил Клим.

Он достал бумажник и отсчитал сто сорок франков, выложив на полированное дерево конторки хрустящую синюю сотню и два увесистых золотых наполеондора. Портье услужливо выдал ключ, и спустя минуту носильщик доставил багаж Ардашева в номер. Получив щедрые чаевые, лакей удалился.

Жильё оказалось просторным и светлым: высокая кровать под белоснежным покрывалом, письменный стол из ореха и пара кресел. Но всё внимание приковывало высокое, почти до пола, распахнутое французское окно. Оттуда доносился шум прибоя и тянуло свежестью.

Клим быстро разобрал чемодан, и вещи перекочевали в платяной шкаф. Приведя себя в порядок, дипломат решил, что не мешает полюбоваться ослепительной лазурью залива.

Он закрыл номер и вышел на террасу, где собралась респектабельная публика. Ардашев слегка поклонился отдыхающим и, выбрав свободный столик, заказал чашку кофе. Выкурив папиросу, он перевёл карманные часы на местное время и огляделся. С ним соседствовала весьма примечательная пара: пожилой господин в пенсне с седыми усами и бородкой клинышком. Рядом с ним – молодая дама лет двадцати. Клим не мог не отметить её строгую, интеллигентную красоту. Безупречный крой её светлого платья говорил о последней парижской моде, но во всей её сдержанной манере не было и тени курортного кокетства. Она держалась с простым достоинством, и эта внешняя строгость лишь подчёркивала очарование её серых глаз, наполненных той редкой русской глубиной, в которой читались и ум, и характер, и затаённая печаль.

Внезапный порыв ветра, налетевший с моря, сбросил со стола её лёгкий шёлковый шарф, и он упал прямо к ногам Ардашева. Клим тотчас подобрал его.

– Позвольте, мадемуазель, – сказал он по-французски, протягивая ей лёгкую ткань.

Девушка подняла на него слегка удивлённый взгляд.

– Спасибо, месье, – ответила она с безупречным парижским произношением, но в голосе её слышались русские нотки.

Её спутник с интересом взглянул на Ардашева.

– Благодарю вас, сударь, – сказал он уже по-русски. – Альберт Карлович Ленц. А это моя дочь Вероника.

– Клим Пантелеевич Ардашев, – представился Клим, слегка поклонившись. – Приехал из Петербурга.