Иван Любенко – Миссия в Неаполе (страница 8)
– Можете ехать хоть сейчас, – произнёс он, не отрываясь от бумаги. – Тюрьма Викария при Кастель-Капуано. Любой извозчик знает.
– Сколько разрешите посещений? – коротко спросил Клим.
– Одно. Продолжительность: тридцать минут. Ни секундой больше. Таков порядок для дел об убийстве. Нужно будет ещё – приходите. Выдам.
Он расписался, дыхнул на печать, оставил оттиск и протянул бумагу Ардашеву.
Клим аккуратно убрал документ во внутренний карман сюртука.
– И последнее, господин делегат. Я был бы вам исключительно признателен, если бы вы оставили мне ваш телефонный номер. Вдруг придётся срочно с вами связаться?
В глазах Червелло промелькнуло раздражение, но отказывать в подобной просьбе было бы нарушением профессиональной этики. Он дёрнул плечом и сказал:
– Записывайте. Хотя сомневаюсь, что вам будет о чём сообщить. Разве что о раскаянии и чистосердечном признании вашего купца?
Ардашев вынул записную книжку, и Червелло продиктовал несколько цифр. Затем вдруг спросил:
– А вас где искать? Вы, насколько я понял, прибыли из России?
– Из Ниццы. Я остановился в отеле «Бристоль».
– О! Это один из самых роскошных отелей! – восторженно выговорил сыщик.
– Возможно, – пожал плечами дипломат. – Однако я благодарю вас за уделённое время. – Клим встал и коротко кивнул.
– Не за что, синьор, – поднявшись, проговорил сыщик и добавил: – Завтра в десять часов тело графа будет выставлено в палаццо для прощания семьи и ближайших друзей. Судья только сегодня разрешил вернуть труп с экспертизы. Надеюсь, вы принесёте не только венок с покаянной надписью от вашего консульства, но и самые искренние извинения.
– Всенепременно. Честь имею, – бросил на прощание Ардашев и покинул кабинет. Он прошёл мимо той же жёсткой скамьи и дверей, из-за которых всё так же доносились крики и стучала машинка.
Выйдя на свежий воздух, чиновник по особым поручениям мысленно проговорил: «Ну что ж, в тюрьму так в тюрьму».
Глава 7
Месть
В затемнённых покоях Палаццо Медичи поселилась тревога, разгоняемая тихими разговорами и вином. Пока лекарь туго перевязывал порез на шее Лоренцо, тот сидел неподвижно, глядя в пустоту. Физическая боль казалась ничтожной, но рана жгла его огнём унижения. Это была не славная отметина воина, полученная на поле боя, а клеймо жертвы, застигнутой врасплох в святом месте. Она кричала всему миру, что он, Великолепный, всевидящий и всемогущий, оказался уязвим.
И что самое страшное – отметина оказалась позорно неглубокой. Девятнадцать ударов для Джулиано, и лишь эта жалкая царапина для Лоренцо, главной цели. Она служила вечным, издевательским напоминанием о его неспособности защитить брата. Враги оказались сильны, сумев отнять у него самое дорогое, но слишком неумелы, чтобы довести дело до конца. Его лицо, обычно живое и подвижное, превратилось в каменную маску, скрывавшую эту бурю стыда и ярости.
Рядом, бледный от пережитого ужаса, стоял поэт Анджело Полициано, видевший лишь раненого правителя, но не понимавший глубины его душевной трагедии.
– Слышите, синьор? – прошептал он, вслушиваясь в шум, доносившийся извне. – Это народ. Они кричат ваше имя.
– Это не моё имя звучит, Анджело. Они требуют возмездия за Джулиано.
Снаружи, за окнами, разгоралось пламя, неподвластное даже проливному дождю. Город превратился в раненого зверя, инстинктивно ищущего того, кто нанёс ему удар. И он нашёл. Первым звуком, прорвавшимся сквозь звон церковных колоколов, был не плач, а рёв. Громовой раскат, родившийся в сотнях глоток:
В комнату ворвался капитан дворцовой стражи, его доспехи были забрызганы чьей-то кровью.
– Синьор Лоренцо, архиепископ Пизы Франческо Сальвиати в наших руках. Он заперт в Палаццо Веккьо вместе с другими. Что прикажете?
Лоренцо поднялся. Лекарь попытался его удержать, но правитель лишь отмахнулся.
– Прикажу? – его голос был тихим, но в нём звенела сталь. – Нет! Я покажу! Пошли.
Этот стихийный, кровавый самосуд оказался лишь прелюдией. Настоящая месть Лоренцо была жестокой и публичной. Он вышел на балкон с видом на площадь Синьории. Внизу бушевало море людей.
– Пусть смотрят, – бросил Лоренцо, глядя не на толпу, а на окна правительственного дворца. – Выведите Сальвиати.
Через несколько минут перед лицом всего города произошло немыслимое. Архиепископа, не снимая с него лиловых риз, подтащили к окну и повесили. В предсмертной агонии, чтобы ослабить верёвку, давившую на шею, он вцепился зубами в уже болтавшееся рядом тело Франческо Пацци – того самого, что с безумной яростью наносил удары мёртвому Джулиано.
Полициано, стоявший рядом с Лоренцо, побледнел.
– Повесить архиепископа… в его облачении… Синьор, Рим будет в ярости. Папа отлучит от церкви весь город!
– Пусть, – отрезал Лоренцо. – Понтифик послал нам убийцу в рясе. Мы вернули ему тело в том же одеянии. Это не жестокость, Анджело, а единственный язык, понятный заговорщикам. А Франческо Пацци… его отыскали?
– Да, синьор. Франческо вытащили из постели, где он укрывался после ранения. Толпа протащила беглеца нагим по улицам и вздёрнула, как вы и велели.
– Хорошо. Пусть все видят позор предателя.
Останки казнённых стали жутким украшением правительственного здания. Глава клана, старый Якопо Пацци, после недолгого бегства занял своё место рядом с ними на виселице. Но даже земля не приняла предателя: похороненный в священной обители, он вскоре был выкопан обезумевшей толпой. Тело волокли по мостовым, его головой стучали в двери его собственного дворца, а затем швырнули в мутные воды Арно, как падаль.
Несколько дней спустя, когда волна казней спала, Лоренцо собрал ближайших советников.
– Синьор, мы конфисковали их имущество, – доложил один из них. – Дворцы, земли… всё перешло республике.
– Этого мало, – тихо произнёс Лоренцо, перебирая чётки из чёрного дерева. – Я не хочу, чтобы через сто лет какой-нибудь флорентийский мальчишка спросил, кто такие Пацци. Их имя не должно существовать.
Полициано кивнул, уловив мысль покровителя.
–
– Именно, – глаза Лоренцо сверкнули. – Сбейте гербы заговорщиков. Переименуйте улицы. Запретите их дочерям выходить замуж. Этот род должен умереть здесь и сейчас. И ты, Анджело…
Он повернулся к поэту.
– Ты всё видел. Твой долг – поведать об этом. Напиши так, чтобы все в Италии и за её пределами знали цену предательства во Флоренции. Найди Боттичелли. Пусть он нарисует их повешенные тела на стенах дворца. Искусство тоже может быть оружием.
И мастер повиновался. Сандро Боттичелли, чья кисть привыкла создавать «Весну» и рождать из пены богинь, взялся за самую мрачную свою работу. Вскоре на фасаде Палаццо дель Подеста – Барджелло, на виду у всей Флоренции, явилась галерея позора: архиепископ, Франческо Пацци и другие заговорщики, изображённые повешенными за одну ногу, как и подобало бунтовщикам. Написанные с безжалостным реализмом, их изломанные тела и искажённые предсмертной мукой лица стали вечным напоминанием о цене измены. Этот живописный манифест смотрел на город шестнадцать лет, пока падение династии Медичи не уничтожило сами фрески, стерев позор предателей наряду с символом могущества их судей, потому что искусство, ставшее орудием политики, живёт и умирает вместе с режимом, его породившим.
Лоренцо крестился огнём, наполнив прозвище «Великолепный» новым, грозным смыслом. Месть правителя была не актом слепой ярости, а политическим заявлением. Он показал Папе, королю Неаполя и всей Италии, что Флоренция – его вотчина, и за посягательство на эти владения он будет карать с беспощадностью, достойной цезарей. И на фундаменте всеобщего страха он построил мир, в котором Леонардо и Микеланджело смогли творить свободно, без оглядки на звон мечей.
Глава 8
Узник
Ардашев расплатился с кучером, оставив ему лиру сверх оговорённой суммы, и ступил на выложенный камнем тротуар. Экипаж, не мешкая, развернулся и покатил прочь, словно возница боялся задержаться здесь даже на лишнюю минуту.
Перед дипломатом высилась тюрьма Викария при Кастель-Капуано, тюремный корпус старинной крепости-суда, лишённый каких бы то ни было изысков. Здание напоминало гигантского паука, сплётшего сеть из человеческих пороков и горя. Редкие, узкие окна, как глаза слепца, смотрели в никуда. Клим невольно подумал, что стоило лишь оказаться по ту сторону каменного забора, как жизнь, полная радостей и пустяковых волнений, тотчас превратится в тягучее, как расплавленная гуттаперча, мучение.
Внешнюю неприступность острога нарушала лишь небольшая, окованная железом дверь, в которую Ардашев и вошёл. Он предъявил разрешение на свидание немолодому офицеру с усталыми, выцветшими, как у старика, глазами. Тот повертел бумагу в руках, кивнул, проронил «r