Иван Лазутин – В огне повенчанные (страница 27)

Лицо сержанта Богрова Синявин запомнил еще в Москве, когда проходил побатальонный смотр дивизии. Он тогда еще обратил внимание на двух рослых, стоявших на правом фланге батальона ополченцев, очень похожих друг на друга. Даже не удержался и спросил: уж не родня ли? А когда узнал, что перед ним отец и сын и оба с одного завода и из одного цеха, крепко пожал им руки и пожелал успехов в предстоящих боях.

Слева от генерала сидел начальник артиллерии дивизии, худощавый, лет сорока, подполковник Воропаев, на гимнастерке которого рядом с медалью «XX лет РККА» был привинчен орден Красного Знамени.

Несколько в стороне от всех, в торце длинного стола, сидел начальник политотдела подполковник Миронов.

– Садитесь, сержант. – Генерал показал глазами на сколоченный из сосновых неструганых досок табурет.

Богров сел, поймав взглядом улыбку на лице Синявина.

– Знакомые лица, – шутливо проговорил Синявин и пододвинул Богрову пачку «Беломора».

– Докладывал о вас командир полка, – начал генерал и строго посмотрел на Богрова. – Намерение ваше благородное, сержант, но я еще раз говорил с полковником Реутовым и думаю, что хоть и строго наказал он ваших бойцов, но иначе нельзя. Поймите – нельзя!

– А в роте, товарищ генерал, считают, что на первый случай бойцов можно было наказать помягче. Иначе можно озлобить.

Эти слова и тон, каким они были сказаны, явно не понравились генералу.

– В роте… – По лицу генерала пробежала усмешка. – В вашем понимании стрелковая рота – это что-то вроде колхозного собрания, где можно голосовать «за» и «против» и где меньшинство подчиняется большинству. Так, по-вашему?

– Нет, не так, товарищ генерал. Рота – это не колхозное собрание. Никто так не считает. И пришел я к вам не за тем, чтобы доложить, сколько «за» меру наказания полковника Реутова и сколько «против».

– А зачем же вы тогда пришли?

– Просить вас, товарищ генерал, чтобы вы разобрались во всем сами.

Настойчивость и упорство Богрова начинали раздражать Веригина.

– Если мы сейчас, сержант Богров, будем выполнять подряды за водку и как свиньи напиваться, то что же будет, когда придется идти на врага грудь в грудь? – Говоря это, генерал все сильнее раздражался и нервничал. – Достаточно одной самоволки, чтобы этих четырех мерзавцев отдать под суд военного трибунала!

– Самоволки не было, товарищ генерал, – сдерживая волнение, тихо проговорил сержант. – И не мерзавцев жестоко наказал начальник штаба, а лучших бойцов роты.

– Вы их знаете?

– Знаю хорошо.

Веригин достал из папки рапорт, написанный Реутовым.

– Что вы, к примеру, можете сказать об ополченце Еськине? Мало того, что он был пьян, он сказал начальнику штаба оскорбительную дерзость.

– Еськина я знаю с первых дней формирования дивизии. Стахановец с электролампового завода. Отец трех сыновей. С финской вернулся с тяжелым ранением и орденом Красного Знамени. У нас в роте это один из самых авторитетных бойцов.

– Вы сами лично слышали, что сказал Еськин полковнику Реутову, когда тот отчитывал его?

– Полковник не отчитывал, а пугал расстрелом.

– И что же тот? – Генерал перевел взгляд с комиссара Синявина на начальника политотдела Миронова, в мрачной задумчивости склонившего голову.

– Еськин посоветовал Реутову приберечь эти четыре пули для немцев.

– И все?

– Все!

Генерал встал из-за стола.

– Вы коммунист?

– Да.

– И, очевидно, со стажем?

– Как и вы, товарищ генерал. По партии мы – годки.

Взгляд Веригина, брошенный на Богрова, словно выговорил: «Вон ты какой!.. Ну что ж, давай продолжим наш разговор…»

– Значит, самоволки не было?

– Не было. Все четверо были командированы комбатом Петровым с разрешения майора Северцева помочь колхозу исправить завалившийся колодец и починить насос.

Генерал резко повернулся в сторону телефониста, сидевшего в нише отсека.

– Соедини с майором Северцевым!

С командиром полка телефонист соединил генерала сразу же.

– Послушай, Северцев, эта четверка бедолаг из батальона Петрова в деревне была в самоволке или их командировали?

С минуту генерал сидел неподвижно, прижав к уху трубку и время от времени кивая головой.

– Так какого же дьявола в своем рапорте Реутов пишет, что была самоволка?! Ах, даже так?.. Ну хорошо, понял тебя, разберемся.

Губы генерала скривились в желчной улыбке. Комиссар и начальник политотдела сидели молча, устремив взгляд на неструганые доски стола. Однако по их лицам было видно, что в душе каждого из них закипало несогласие с рапортом Реутова.

– Самоволки не было, – сухо проговорил генерал и, повертев в руках рапорт, в левом верхнем углу которого стояла его резолюция «Под суд в/трибунала», положил его в другую папку.

Генерал пристально и строго посмотрел на Богрова:

– Зачем вы пришли ко мне?

– Взять ополченцев на поруки.

Генерал перевел взгляд на начальника политотдела.

– Ваше мнение, товарищи?

– Где сейчас находятся арестованные? – задал вопрос комиссар Синявин.

– На гауптвахте, – ответил Веригин.

– Откуда остальные трое ополченцев? – поинтересовался начальник политотдела.

– Иванов – с завода автотранспортного оборудования, Корнаков – моторист, специалист по насосам, Ведерников – с трансформаторного завода.

– Все москвичи? – спросил Богрова комиссар Синявин.

– Все, кроме Корнакова. Он из Калинина. – Богров по лицу генерала понял, что тот чем-то недоволен.

– Ваше мнение, товарищи? – повторил свой вопрос Веригин, не глядя на комиссара и начальника политотдела.

– Может быть, сержанту покурить в дежурном отсеке, пока мы будем решать этот вопрос? – предложил начальник политотдела Миронов. В знак согласия с ним Синявин кивнул головой.

– Сержант, отдохните, вас вызовут. – Веригин сделал жест вошедшему адъютанту: – Проводите в дежурный отсек.

Когда адъютант и Богров вышли, Веригин еще раз пробежал глазами рапорт начальника штаба.

– Зачем ему понадобилась эта жертва? Ведь так и пишет в рапорте: самовольная отлучка в деревню, опьянение до потери человеческого облика и грубость ополченца Еськина.

– Пора бы уже знать Реутова, Владимир Романович, – заметил начальник политотдела. – Я еще ни разу не встречал его, чтоб от него самого не попахивало. А что касается четырех пуль, которые он пообещал ополченцам, то боец Еськин по-солдатски был прав. Пусть сбережет их для немцев. А рапорт ложный. Самоволки нет.

– А ваше мнение, комиссар? – Веригин, накатывая на карандаш рапорт начальника штаба, повернулся в сторону Синявина.

– В политотделе фронта меня вчера познакомили с одним важным документом, который будет вручен дивизия на днях, – ответил Синявин.

– Что за документ? – Генерал перегнул пополам бумажный рулончик, скатанный из рапорта Реутова.

– Грамота МГК.

– Кто ее будет вручать?