Иван Лазутин – Сержант милиции (страница 105)
— Такую, как ты, любить можно, — сухо перебил ее Николай и отвел взгляд в сторону.
Наташа подняла на него глаза и положила руки ему на плечи. Так она делала всегда, когда ей становилось невмочь сдерживать чувства. Взгляды их встретились.
— Коля, ты меня любишь?
Николай молчал.
— Любишь все так же?
Молча Николай продолжал смотреть ей в глаза.
Это молчание и пристальный взгляд, в котором, как ей показалось, затаились и любовь, и тоска, отмели все печальные думы. Наташа вся точно преобразилась. В одну минуту к ней вернулась ее восторженная радость, которой она кипела перед тем, как Николай прочитал письмо.
— Коля, милый, если б ты знал, как я сейчас счастлива. Как я завидую поэтам! Так и хочется говорить стихами! Смотри, — Наташа порывисто повернула голову, — вон Кремль. Вон купол нашего университета. Даже Каменный мост виден отсюда. Помнишь последнюю встречу на нем?
— Я помню каждую нашу встречу. Даже школьные. Могу наизусть повторить все, что ты говорила восемь лет назад.
— Коля, потуши свет. Посмотрим на Москву из темноты.
Николай потушил. Теперь город выглядел еще красивей. Он полыхал заревами световых реклам, переливался волнами разноцветных огней и казался бесконечным. Плечом к плечу они стояли у каменных перил балкона и молчали.
А цепи огней, то плавно поднимаясь, то круто опускаясь, обозначая контур земного рельефа и высоту зданий, убегали к горизонту и, образуя в ночном небе своим мягким отсветом подобие голубого сияния, тонули вдали. Вся жизнь и дыхание многомиллионного города, как в магическом кристалле, отражались в огнях. Огни зеленые, огни красные, огни желтые, просто огни... Они мерцали, плыли, дразнили, манили...
— Коля, — заговорила Наташа первой, — у тебя бывали такие минуты, когда большего, лучшего ничего не хочется, когда даже страшно подумать, что в твоей жизни может хоть что-нибудь измениться?
— Бывали.
— Часто?
— Не очень.
— А сейчас?
— Не знаю...
— А у меня это сейчас. Пусть будет так вечно! Красиво, и ты рядом.
Наташа повернулась к Николаю и снова положила ему на плечи руки.
— Нагнись, я тебе что-то скажу, — прошептала она.
Николай слегка склонил голову. Наташа прикоснулась губами к его щеке и так же шепотом, стыдливо проговорила:
— Если у нас будет сын, он обязательно станет таким, как ты. Я так хочу.
Николай хотел ответить, но промолчал и только мягко отстранил ее руки.
Его минутное замешательство и растерянность не ускользнули от Наташи, но истолковала она их по-своему.
Желая доказать, как она любит Николая, Наташа подошла к телефону и позвонила матери. Сказала, что ночевать домой не придет.
Этот разговор Николай слышал. Он вошел в комнату и включил свет.
— Наташа, не нужно, ты должна пойти домой, — сказал он виновато и впервые заметил у нее под глазами мелкую сетку морщинок. Раньше их не было.
— Почему? — Глаза Наташи округлились, в них застыло неясное предчувствие большой беды, которая уже чем-то дала знать о своем приходе. В какой-то миг она прочла во взгляде Николая совсем незнакомый ей холодок и страх. Это было выражение глаз человека, который скорее может пожалеть, чем полюбить. — Я люблю тебя! Я хочу быть всегда с тобой. Все эти три года я была верна тебе...
— Уже поздно... — Голос Николая прозвучал отчужденно.
— Как поздно? Ты о чем говоришь?
— Об этом лучше после, а сейчас я провожу тебя...
— Нет, ты об этом скажешь сейчас. Ты не имеешь права молчать, — с дрожью в голосе проговорила Наташа.
Николай достал папиросу, долго мял ее пальцами. Закурил.
— Я женат! — сказал он внезапно. Сказал сухо, резко, точно, размахнувшись со всего плеча, расколол тяжелым колуном сухое осиное полено. — Ты знаешь, что я любил тебя. И знаешь, как любил! Как бы мы были счастливы, если бы захотела ты. Впрочем, что говорить об этом сейчас, когда уже все решено...
В комнате повисла гнетущая тишина.
— Зачем же ты тогда пришел? — Наташа, как слепая, ощупала спинку стула и, не сводя глаз с одной точки, бессильно опустилась на него.
— Лена написала, что ты больна, а больных друзей навещают.
«Женат...» Губы Наташи дрогнули в кривой и горькой усмешке.
Николай понимал, что нужно рассказать все, чтобы раз и навсегда разрубить то, что для Наташи было узлом, связывающим их судьбы. Он знал, что это жестоко, особенно после такой трогательной встречи, но это было необходимо. Избегая ее взгляда, он начал:
— Наташа, пожалуй, это наша последняя встреча. Так будет лучше и для тебя, и для меня. Ты помнишь, с каким чувством я уехал в Ленинград. Высмеянный твоей матерью, униженный тобой... А ведь в это время я всего сильнее любил тебя. Уж так, видно, устроен человек. Чем больше страданий ему причиняет любовь, тем он сильнее любит.
Первые полгода в чужом городе для меня были особенно тяжелы. С мыслью о тебе я ложился и вставал. Думал о тебе днями, а когда засыпал — ты снилась мне во сне. Временами мне даже казалось, что я схожу с ума. Но в письмах ты по-прежнему ставила условия. Ты требовала, чтоб я бросил свою работу. Ты прости меня, что на первые пять писем я не ответил. Вернее, я отвечал на каждое из них. Но по утрам сжигал написанное. Ты это знаешь. На последнее я ответил. Если ты помнишь, где я его писал и что я вложил в это письмо, то ты можешь понять, чем ты была для меня. Я отправил письмо и ждал ответа. По ночам, как лунатик, ходил по заснеженному Ленинграду и думал... думал... Думал о том, какое счастье нас с тобой ждет, если ты поймешь наконец меня.
Наташа подняла глаза. В них стояли слезы.
— Ты о каком письме говоришь?
— О том единственном, которое я послал тебе в декабре из Ленинграда в Горноуральск. О том самом письме, на которое ты ответила мне телеграммой. Ты даже не нашла времени, чтобы написать письмо, письмо друга. Я никогда не думал, что ты можешь быть такой жестокой. — Николай, разминая, сломал папиросу. Никак не мог закурить. Его пальцы дрожали.
— О какой телеграмме ты говоришь?
— О какой? Разве у тебя такая плохая память? — Губы Николая дрожали. Тщетно он пытался улыбнуться. Улыбка получилась болезненная, жалкая. Он достал из кармана пиджака партбилет и из-под кожаной обложки вытащил вчетверо сложенную телеграмму, потертую на сгибах: — Прочитай.
Наташа читала про себя:
В первую минуту она ничего не могла понять. Потом словно кто-то ржавой косой провел по сердцу. Вспомнила, что в это время у нее гостила мать. Никакого письма от Николая из Ленинграда она никогда не получала. И ему не посылала никаких телеграмм.
Наташа чувствовала, что вот-вот потеряет сознание.
Положив телеграмму на стол, она закрыла лицо руками и долго оставалась неподвижной. — Теперь вспомнила?
Наташа молчала.
— Что мне было делать после такого ответа? — Николай встал и поглядел на Наташу в упор: — Запить? Броситься с моста в Неву? Я решил жить. В эти дни у меня даже выработалась странная философия отвергнутого. Она чем-то близка проповеди терпения, но в те дни она была для меня единственным утешением. Я терпел. И вот тогда-то я встретил девушку. Встретил совсем случайно. В ночь под Новый год она замерзала в ликующем Ленинграде. У нее произошло несчастье: умерла в деревне мать — единственный родной человек. Мне стало жалко бедняжку, и я отвез ее в больницу. Теперь ты можешь представить, как я веселился на Новый год. Это было как раз после твоей телеграммы. На второй день я навестил девушку, узнал, что ее зовут Наталкой, что она с Украины и учится на втором курсе медицинского института. Несколько дней спустя я еще раз зашел в больницу. Когда шел из больницы, я думал о тебе. Ты, как живая, стояла передо мной. Наталку я жалел, как младшую сестренку, как сироту. Потом она выписалась из больницы, и мы не видели друг друга. Может быть, пути наши никогда бы и не сошлись, если б не случайная встреча на первомайской демонстрации.
В первые встречи я исповедовался перед ней, рассказывал, как мне тяжело, как я люблю тебя. Если б ты знала, как она страдала, как хотела помочь мне... И тебе одно время она даже хотела написать и рассказать, что не совсем уж я плохой человек. Потом я уехал на два месяца в Москву, она уехала на каникулы. Осенью мы вернулись в Ленинград. Она пришла ко мне. И тут я впервые почувствовал, как она мне нужна. Мне было с ней легко, и как-то светло становилось на сердце. Тебя я старался всеми силами забыть, но это не совсем удавалось. Мы ходили в кино, в театр, я научил ее кататься на коньках. А через год я и сам почувствовал, что какой-то стороной души прирастаю к ней.
Николай глубоко затянулся папиросой, подошел к окну и, стоя спиной к Наташе, продолжал тихо, точно разговаривал сам с собой:
— Она из простой крестьянской семьи. Любит меня. О том, как она может любить, знаем только мы двое. Ранней весной мы поженились, сейчас ждем ребенка. — Николай сделал небольшую паузу, точно подбирая такие слова, которые бы причинили Наташе меньше боли. — Мне тяжело обо всем говорить, но я не могу лгать: с Наталкой я счастлив. Но твой приход... Он тяжел для меня. Ты это должна понять.
— Что ж, я рада за тебя, — почти шепотом, пересохшими губами произнесла Наташа, и собственный голос ей показался чужим, идущим откуда-то издалека. Закрыв глаза ладонью, точно загораживаясь от яркого света, она спросила: — Коля, а ты мне никакой телеграммы не посылал? Тогда же, перед самым Новым годом?