Иван Лазутин – Сержант милиции. Обрывистые берега (страница 135)

Минута ожидания следователя Эльвире показалась мучительно долгой. А когда Ладейников вошел в кабинет прокурора с папкой в руках и, даже не удостоив ее взглядом, подошел к столу и положил папку, Эльвира затаив дыхание еще раз мысленно выругала себя: «Дура!.. Зря сказала, что написать прокурору посоветовал следователь».

— Вы беседовали с гражданкой? — спросил у Ладейникова Захаров, метнув взгляд в сторону Эльвиры. И снова сдержанная улыбка мягко обозначилась в уголках его губ.

— Имел честь общаться, — неопределенно ответил Ладейников.

— И каково впечатление?

— Боец!.. О таких сейчас говорят: «С ним можно идти в разведку». Звучит хоть уже банально, но по существу.

По лицу прокурора пробежала тень озабоченности.

— Я прочитал письмо. Приобщите его к делу. Оно впечатляет. — Захаров достал из папки, лежавшей на столе, какой–то документ и протянул его Ладейникову. — А вот ходатайство дирекции школы и секции фехтования общества «Динамо». Все бьют в одну точку. Это очень важно.

Эльвира почувствовала, как по щекам ее заскользили теплые слезы. «Дирекция школы… Секция фехтования… Кто это? Кто их поднял на защиту Валерия?!.»

— Ваша работа? — спросил прокурор Эльвиру, показывая взглядом на письма, лежавшие на столе.

— Нет! — ответил за Эльвиру следователь. — Это работа инспектора по делам несовершеннолетних капитана милиции Калерии Александровны Веригиной. У нее на хороших людей электронное чутье. Вы ее должны помнить по делу Игоря Пластинина.

— Это что, угон машины по Гнездниковскому переулку? — спросил прокурор.

— Совершенно верно. Помните, как Веригина боролась за Пластинина? А недавно его портрет напечатан в «Комсомольской правде». Отличник боевой и политической подготовки, служит в Кантемировской дивизии. Во время зимних учений совершил подвиг, спасая танк.

— Как же, помню, помню… Энергичная женщина. Если б не она — не служить бы Пластинину в Кантемировской дивизии.

— Так что все эти три белые гири, — Ладейников положил ладонь на письма, лежавшие перед прокурором, — буду ставить на белую чашу весов. Думаю, что они сработают.

— Что же вы плачете? Видите — мы не злодеи. Будем все делать по закону, по–доброму. — И, повернувшись к Ладейникову, хмуро сказал: — Подготовьте постановление об изменении меры пресечения. Мотивы убедительны.

— Поручительство?

— Да.

— Личное или общественное?

— Общественных организаций: дирекции школы и спортивной секции.

— Понял вас, — ответил Ладейников и положил письма–ходатайства в папку.

«Мера пересечения, мера пересечения… Что это такое?.. Хорошо это или плохо, если следователь изменит эту меру? И на что он это пересечение может изменить?.. — Смысл слов «мера» и «пресечение» для Эльвиры был настолько расплывчат и неясен, что ей очень хотелось спросить у прокурора значение этих двух слов, но она не решилась, хотя сердцем чуяла, что прокурор настроен по–доброму. — Позвоню следователю по телефону, спрошу у него. Раз сам прокурор сказал про эту «меру пересечения» при мне, значит, это не тайна, значит, это хорошо… Ладейников объяснит мне».

— У вас все? — спросил прокурор, обращаясь к Эльвире.

— Да, у меня все.

— Вы свободны.

Из кабинета Эльвира вышла с двойственным чувством. Заверение прокурора о том, что ходатайства, в которых Валерий характеризуется как личность положительная, будут при расследовании обязательно учтены, ее обнадеживало, вселяло веру, что в судьбе Валерия брезжит просвет. «Но вот эта «мера пересечения» — что это за штука?..»

Потирая пальцами щетку седеющих усов, прокурор хмуро морщил лоб и рассеянно смотрел в окно, словно увидел на улице что–то такое, что ему очень не понравилось. Это кислое выражение лица и потирание усов Ладейникову было знакомо. «Не в духе, — подумал он. — Что–то сделали не по его. Даже не пригласил сесть. С ним это бывает редко». Ладейников не ошибся. Раскрыв папку с делом об ограблении квартиры по улице Станиславского, прокурор принялся неторопливо листать страницы. Дойдя до постановления о возбуждении уголовного дела, он закурил и, словно забыв, что рядом стоит следователь, принялся читать его. Читал медленно, время от времени вскидывая голову и что–то оценивая и обдумывая. А когда закончил читать, откинулся своим грузным корпусом на спинку кресла и в упор посмотрел на Ладейникова.

— За такую работу нужно из следственных органов выгонять или, в лучшем случае, переводить в вытрезвитель.

— Не понял вас, Николай Егорович.

— Чего тут понимать?!. Как мог капитан милиции Колотилов Валерия Воронцова, как и трех рецидивистов, подвести под вторую часть сто сорок пятой?!. Ведь в этой статье черным по белому сказано: грабеж повторный. — На слове «повторный» прокурор сделал ударение. — Предварительный сговор или насилие… Ничего этого в деянии Воронцова нет! Рядом с этой троицей рецидивистов он чист. А мера пресечения? Каким местом он думал, этот Колотилов? Он что — не видел, что перед ним несовершеннолетний?!. Да еще такой парень!.. Ученик примерного поведения, общественник, вторая шпага Москвы среди юниоров!.. — Распаляясь, прокурор с места на место перекладывал на столе бумаги. — А что думал Сикорский?! Как он мог согласиться с крайней мерой пресечения? Он что, забыл свои старые грешки?

— Я не знаю всех старых грешков Сикорского, но знаю, что к несовершеннолетним у него какая–то почти патологическая неприязнь, — спокойно сказал Ладейников.

— Неприязнь? Разве может быть неприязнь у следователя при решении судьбы еще не сформировавшейся личности?!

— На эту немилость к несовершеннолетним у Сикорского есть свои личные основания, — хмуро проговорил Ладейников.

— Что это за личные основания?

— Почти все в прокуратуре знают, что вот уже последние восемь или десять лет в ночь с тридцать первого августа на первое сентября в цветнике на даче Сикорского подростки срезают не только розы и гладиолусы, которые выращивает его теща для продажи на рынке, но исчезают даже цветы породой попроще.

— Вы пошутили, Ладейников?

— Нет, не пошутил, Николай Егорович.

Вспомнив, что он до сих пор не предложил следователю сесть, прокурор кивнул на кресло:

— Садись, в ногах правды нет.

— Не было предложено, Николай Егорович. Приучен к порядку, — с обидой в голосе сказал Ладейников и опустился в кресло.

Прокурор провел ладонью по лицу, словно стирая с него налипшую паутину.

— Сикорскому в этом году, кажется, будет шестьдесят?

— В октябре. Он уже поговаривает о юбилейном банкете в «Праге». Даже вскользь намекает, каких он ждет подарков от коллег.

— Будем оформлять на него документы для проводов на заслуженный отдых. Сразу же, как только выйдет из больницы.

— Он это примет как удар.

Прокурор пальцами ткнул в раскрытую папку с делом но ограблению квартиры по улице Станиславского.

— А это не удар в спину Валерия Воронцова? От таких ударов иногда не поднимаются на ноги. — Видя ухмылку на лице Ладейникова, спросил: — Чего улыбаешься?

— Вспомнил из жизни Сикорского смешной эпизод, который лежит в одном ряду с исчезающими из его цветника розами и гладиолусами.

— Что это за эпизод?

— Напрягите свое воображение… — Ладейников рассеянно смотрел в окно, словно о чем–то вспоминая. — Москва, конец декабря, ночь морозная, лунная… По Крымскому мосту, потеряв надежду поймать такси, почти бежит наш Сикорский. Задержался в гостях. На нем модная меховая куртка и новая ондатровая шапка. И вдруг на середине моста его останавливают трое. Лет по шестнадцать–семнадцать акселераты. Попросили папиросу. Сикорский оказался некурящий. Один из акселератов эдаким ломающимся баском скомандовал: «Раз нет папирос — давай шапку и снимай куртку!..»

— Ну и что — снял?

— Не только лишился шапки и куртки, но больше недели ходил с огромным синяком под глазом. Однажды, уже спустя год, признался, что после этого случая в каждом встречном подростке с ломающимся баском видел одного из своих грабителей.

— Так и не нашли их?

— К сожалению, нет.

— Когда это было?

— Лет пять назад. Вы тогда работали в городской прокуратуре.

— Ты думаешь, что это могло повлиять на то, что Сикорский согласился с мерой пресечения, вынесенной капитаном милиции Колотиловым?

— Думаю, что злой заквас в душе Сикорского сработал против Воронцова, и он не стал изменять меру пресечения. Аукнулась морозная лунная ночь на Крымском мосту. А уж если говорить по строгому счету, то нельзя забывать, что санкцию на заключение Воронцова под стражу давал Гаранин, ваш заместитель.

— Пошел на поводу у Сикорского. Конечно, Сикорский в прокуратуре работает тридцать лет, а Гаранин в ней еще салажонок, — как бы оправдывал своего заместителя прокурор. — Я уже говорил с Гараниным об этой санкции. Молчит.

— Если Гаранин молчит, то на предстоящем совещании об этой санкции буду говорить я. Это недопустимо, Николай Егорович! Такой перехлест.

— Я тебя поддержу. Только не горячись.

— Я свободен? — Ладейников встал и взял со стола папку.

— Да. Постарайся с этим делом уложиться в сроки. Постановление об изменении меры пресечения Воронцову приготовь не откладывая,

— Я напишу его сейчас.

Не успел Ладейников сесть за стол в своем кабинете, как затрещал телефон. Звонила Эльвира. Он узнал ее сразу же, по голосу. Томимая неизвестностью, она не выдержала и позвонила следователю, как только переступила порог своей квартиры.