Иван Ланков – Красные камзолы II (страница 13)
— Так точно. Еще взамен тех беглых, что вы у себя укрыли, согласно вот этому рескрипту — достаю бумагу из сумки и аккуратно кладу на стол — мне велено забрать у вас такое же количество справных и обученных ланд-милиционеров. Из лучших.
Архимандрит дернулся и со злым прищуром спросил:
— Это кто ж тебя надоумил, солдат, обвинять нас в укрывательстве беглых? У нас тут, знаешь ли, монашеская обитель, а не казачий стан.
Как там Стродс говорил? Морду поглупее сделать и побольше наглеть?
— Никак нет, ваше высокопреподобие. Напротив, вам же на благо. Беглые-то все одно к войне не годны. И духом слабы, вы для них заместо отца родного будете, на руках вас носить будут ежели милость к ним свою явите. А взамен избавитесь от солдат злых и буйных, кои непотребствами всякими да нравом необузданным портят тут это… — я сбился, сглотнул и закончил фразу уже не так куртуазно как планировал: — короче, борзых и наглых мне, и вам же спокойней это самое… Они, наглые, на войне, ну, чтобы… а у вас тут гарнизон, вот.
Чувствую, как лицо заливается краской. Ну как так-то, а? Не возьмут меня в дипломаты. Хорошо же начал фразу заворачивать, и потом так лажанул в конце! Эх, надо было в школе на театральный кружок ходить. Научился бы на одном дыхании пафосный спич задвигать, сейчас так пригодилось бы! Ну или хотя бы бумажку с речью приготовить…
Архимандрит побарабанил пальцами по столу, посмотрел еще раз на векселя, вложенные в письмо Стродса, затем уставился на копию рескрипта Конференции, о чем-то размышляя.
— Список с рескрипта кто делал?
— Полковой писарь. Вон там, внизу заверено полковой канцелярией.
— Ваш полк к Рижской дивизии относится?
А это тут при чем? Хотя, может, он заметил мое смущение и просто хочет чтобы я расслабился и перестал так отчаянно краснеть? Потому и задает очевидные вопросы, чтобы я просто что-нибудь говорил и успокаивался. Наверное.
— Ну да. Командир дивизии — генерал Василий Абрамович Лопухин. Очень его люди хвалят, вот.
Его преподобие коротко глянул мне в глаза и погрузился в свои мысли. Через какое-то время он, казалось, начал думать вслух:
— А у Петра Борисовича Черкасского супружница — дочь Петра Матвеевича Апраксина. Но при этом у сына Петра Борисовича супруга из Лопухиных… Да еще и фон Мантефель бригадиром поставлен… И зачем сюда молодой двор лезет? Ничего не понимаю. — повернулся ко мне и вдруг спросил: — скажи, солдат, ты что-нибудь понимаешь?
Эээ… что?
— Виноват, ваше преподобие!
Архимандрит поморщился и махнул морщинистой ладонью.
— Да не кричи так, уши давит. Вот скажи, много ли немцев в ваш полк по зиме пришло?
Я задумался.
— Ну, так выходит, что гоподин Лебель с собой целую команду привел. С десяток уж точно будет.
— И все как один немцы?
— Нет, ну почему. Вот наш новый ротный, господин капитан Нелидов — он наш, православный природный русак.
— Нелидов? — встрепенулся архимандрит. — Из Шлиссельбурга?
— Точно так, ваше преподобие — недоуменно потянул я.
На лице архимандрита проявилось облегчение, будто разгадал какую-то загадку и принял наконец-то решение.
— Ну, тогда все понятно. А то как-то письмо этого твоего немца — он кивнул на письмо Стродса — не складывались со словами еще одного, тоже немца. Набился тут поутру ко мне на прием один…. Все что-то темнил, юлил… Лучше бы сразу так и сказал. Из Отрепьевых, мол, по протекции Черкасских в дивизии Лопухина. И сразу понятно, при чем тут дочка Петра Матвеевича и его сводный брат. Ты-то сам, солдат, православной веры будешь?
Ага. Когда-то Ефим меня учил, как правильно отвечать на этот вопрос. Я перекрестился и забормотал речитативом:
— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия…
Архимандрит перекрестился вместе со мной, дождался, пока я дочитаю Символ Веры и с одобрительной улыбкой сказал:
— Хочу дать тебе совет, как человек поживший человеку молодому, — он встал из-за стола, подошел поближе и положил руку мне на плечо. Хм, а ведь он еще совсем не старый. Лет сорок, сорок пять, вряд ли больше. А в глазах у него — стужа и февраль. Завораживает так, что где-то в позвоночнике холод… ой, а что он мне говорит-то?
— Держись, отрок, подальше от людей веры латинской. Военное дело они, быть может, знают туго. Но вот к человеческим делам относятся без души. А без веры истинной, от сердца идущей, благого дела не сотворить.
А, понятно. Обычная высокая мудрость, от которой надо трепетать. Ну ладно, трепещу, чего уж тут.
Архимандрит вернулся к столу, прихлопнул раскрытой ладонью письмо Стродса и закончил:
— Писарь подготовит бумаги и сопроводительное письмо на то, что твой начальный человек просит. Все не дам, пусть не обессудит, но и не обижу. На словах передай — приезжал человек от Черкасских, тоже хлопотал. Перекличной и ранжирный список на передаваемых тебе гарнизонных забияк подготовят через час. До заката вы должны покинуть стены нашей скромной обители. У нас нынче ночью — архимандрит кивнул в сторону окна — молитва всенощная и освящение первого камня в основании церкви Покрова Пресвятой Богородицы. На этом таинстве мирянам быть не дозволяется. Помолись истово перед дорогой, преклони колена пред Отцом Господа нашего, очисти душу и в добрый путь. Все, ступай.
Ну ступай так ступай. Развернулся через плечо и пошел на выход. Немножко смутило, что в приемной никого не оказалось. Странно, как же так? Вроде должность у его преподобия генеральская, власти и ресурсов в его руках ого-го сколько, а охраны никакой. Впрочем, то не моя печаль.
* * *
Ерема быстро запихивал себе в рот горячую, парящую кашу и жадно глотал, почти не жуя.
Да уж, исхудал боец. Кожа да кости остались. А ведь летом у него там даже мышцы были. Не как у Шварценеггера, конечно, но нормальные такие тугие жгуты сильного человека. А сейчас… Тяжко ему пришлось. Неужели это все от обычной пули в ногу?
— Знаешь, Жора… то есть, господин капрал, конечно…
— Не господинкай тут. За столом же сидим, — поморщился я.
— Ага — кивнул Ерема, проглатывая еще ложку, — я это. Ни капельки не жалею, что вечером выходим. Будь моя воля — вот прямо сейчас бы ушел, веришь? В чем есть, хоть босиком!
— Ты кушай давай, кушай.
Столоваться нас посадили в том доме, что Рожин обозначил как постоялый двор. Готовили здесь дурно. Жидко, без мяса и масла, обычная распаренная сечка. Как не своим стряпали, право слово. Интересно, это здесь всех так кормят или только пришлых? Не, ну тот смиренный амбал из канцелярии его преподобия — тот наверняка мяса много кушает. С пареной сечки таких мощных плеч ни у кого не будет.
Я ел не торопясь, ребята тоже. Все норовили побольше подложить добавки Ереме. А еще ему бы в баньку бы. Волосы грязные, светлые засаленные кудри местами свалялись в колтуны. И, кажется, в его прическе завелась жизнь. Ничего. Потерпи, родной, скоро будешь дома. Там мы тебе вернем божеский вид.
— А эти, которых нам местное начальство передаст из ланд-милиции — они какие, вообще? Ты с ними общался? Знаешь кого?
— Эти-то, из башни решеток? — переспросил Ерема — диковатые, конечно, но в целом правильные парни. Прямо как у нас на севере. Есть, конечно, с тухлецой парочка, но здесь трудно не стухнуть, с такой-то жизнью.
— В целом годное пополнение? Лучше чем… а, ты же их не знаешь.
Ерема кивнул.
— Нормальные. Твой крестный их причешет — золото будут, а не люди.
— А как же они тогда в тюремную башню угодили?
— Не, ты не путай, — помотал головой Ерема, — Тюремная башня — это вон та. А эти в Башне Нижних решеток стояли. Ну и работали. Весной там речушка Каменец сильно фундамент подмывает, потому когда лед встает — работы по низу много. А еще вон там, тоже у оврага, есть Башня Верхних решеток. Там, значит…
В столовую вошел давешний смиренный амбал и направился прямиком к нашему столу.
— Ладно, Ерема, потом расскажешь. Дорога длинная, успеешь еще. Степан, что там наш каптенармус?
— Ворчал, конечно, — отозвался Степан, — Но обещал что будет готов. Пешком идти не придется.
— Хорошо. Все, заканчиваем трапезничать. Вон, за нами уже пришли.
* * *
Красное закатное солнце уже коснулось крепостных стен. Холодало. Прямо перед главными воротами монастыря — выстроились по ранжиру полтора десятка мужиков разного возраста. Только вот… на ногах — бесформенные поршни, штаны и армяки — грязные и драные, шапки у большинства — войлочные литовки. Нормальный меховой треух есть только у одного. Рукавиц — ни у кого, только плохонькие муфты, да и то не у всех.
Я повернулся к высокому, чуть сутулому переписному дьяку, который держал на весу планшетку с бумагами.
— Это как так понимать? — пар со свистом вышел через стиснутые зубы, — Где их зимняя одежда? Поморожу же людей!
Дьяк пожал плечами. Лишь в глазах плясали отблески закатного солнца и плохо скрываемая непонятная эмоция. Злорадство?
— Военное имущество, что было на них записано — то осталось в гарнизоне. А они — тут дьяк слегка повысил голос, чтобы слышали люди в шеренге — из ланд-милиции выписаны. О чем вот, пожалуйста, ранжирный и перекличной списки, а вот приказ. Когда вот здесь и здесь будет стоять печать канцелярии вашего полка — тогда они станут вашими солдатами.
Мужики в строю завертели головами, переглядываясь.