Иван Ланков – Капрал Серов: год 1757 (страница 43)

Десятую роту, как наименее боевую, уже на следующий день отправили в Либаву, в распоряжение портовой команды, помогать на погрузке и разгрузке галер. А у нас выдалось свободное время. Теперь, пока не соберется весь осадный корпус — мы, считай, как на курорте. Всего-то забот — экзерциции, оборудование и украшение ротных улиц да подразнить кого-нибудь.

В последний день мая в Либаву прибыл на корабле генерал Фермор и сразу же пожелал устроить смотр.

Первого июня к обеду войска выстроились на большом лугу перед въездом в Грубин. Кексгольмский, Вологодский и Пермский полки в полном составе, казаки и то, что у нас в лагере ехидно называли тряпичной ярмаркой: знаменосцы остальных полков корпуса. По десять-пятнадцать человек от полка занимали место на поляне, отведенное под их полк. Знамена развернуты, кто-то из обер-офицеров присутствует. То есть формально полк прибыл. А фактически…

Генерал Фермор со свитой притормозили коней у белого знамени первой роты нашего полка и посмотрели вдоль строя.

— Сombien d’entre eux? — обратился Фермор на французском к гарцующему рядом генералу фон Мантейфелю.

— Че говорят? — шепотом спросил меня Ефим.

— Спрашивает, сколько всего нас тут.

Восемь тысяч пехотинцев, пушкарей и казаков. Три с небольшим сотни офицеров. Вот и все войска, что прибыли в Либаву к назначенному времени сбора. Из двадцати семи тысяч, приданных корпусу на бумаге.

— Нет, это решительно невозможно, друг мой! — в сердцах бросил Фермор. — Такими силами я не рискну начинать осаду крепости. Так и отпишу его превосходительству.

Фермор пришпорил коня и ускакал к Либаве, даже не закончив официальную церемонию смотра. Стандартное «Благодарю за службу» полкам кричал уже генерал фон Мантейфель. И то — только нашим трем. К сбившимся в кучку знаменосцам отсутствующих полков никто из генеральской кавалькады даже не подъехал.

А через три дня, третьего июня — новый смотр. Точнее, даже не смотр, а парад. Нашему полку в торжественной обстановке, под бой барабанов и звуки фанфар, выдали награду. За образцовую дисциплину и порядок, за блестящую выучку солдат и отличную работу полковых служб Кексгольмскому пехотному полку пожаловано новое полковое знамя.

Вместо желтого с красными фламмами у нас теперь флаг розового цвета, с маленькими белыми фламмами по углам и большим черным двуглавым орлом в середине.

Наверное, это круто. Вон какие у всех счастливые лица, и у солдат, и у офицеров, и даже у самого полковника Лебеля. Не, ну так-то желтое знамя мне тоже не шибко глаз радовало. Но розовое? Неужели и в этом времени есть девочки-дизайнеры? Но ничего, людям вроде нравится. А нам, первой роте, так и вовсе без разницы, у нас знамя всегда белого цвета.

А вечером через полковое казначейство по всем артелям разошлась денежная премия от генерала Фермора и угощение от полковника Лебеля. В лагере нашего полка — большое празднование, на зависть всем остальным. Ибо нефиг опаздывать. Ну и, опять же, наш полк, как награжденный, был освобожден от работ в порту, где сейчас корабли выгружали прибывшую из Санкт-Петербурга осадную артиллерию. А работы там… вернувшиеся из Либавы солдаты десятой роты в общих словах описали процедуру выгрузки тяжелых орудий. В общем, хорошо, что не мы ее будем делать. Осадная артиллерия — это вам не легкие полковушки. Это… в общем, откосить от такой работы — дополнительный повод для радости.

Праздник — это хорошо. Праздник — это повод наладить общение с кем-нибудь за пределами нашей роты. Потому что мне все еще нужно найти переводчика с польского, кому продать книгу на испанском… да и, пожалуй, пора бы начать учить немецкий. Похоже, без него мне тут не обойтись.

Глава 16

Пасмурная балтийская погода имеет свои плюсы. К примеру, когда надо толкать по вязкому песку тяжело груженную телегу, то палящее летнее солнце лучше спрятать за тучки. А если еще мелкая дождевая морось прибьет дорожную пыль — то вообще жить можно.

Хотя, конечно, приходилось тяжело. И вроде бы волы в упряжке мощные, роют копытами песок, стараются, но повозка все равно вязнет. Не, так-то обычные телеги, те, где еда, одежда, палатки, патронные ящики — те идут нормально. Плохо идут повозки с пятипудовыми мортирами и зарядами к ним. Просто потому, что очень плохая развесовка. К примеру, обычная пушка или гаубица — она длинная, за счет чего ее вес примерно одинаково ложится и на ось лафета, и на ось артиллерийского передка. С мортирой же все сложно. Мортира — это такое очень странное орудие. На пушку вообще не похоже. Выглядит, как короткий и толстый медный горшок, а весу в нем далеко за тонну. Везут мортиру на специальных четырехосных дрогах, и все равно центр тяжести повозки получается очень высоко, и на ямах и поворотах дроги норовят уйти в сторону или завалиться на бок. А уж если такая дура опрокинется — пиши пропало. Придется вокруг упавшей медной хреновины городить подъемные механизмы вроде «журавля», ставить кучу подпорок, а потом в десяток рук с помощью ломов, шестов, талей и ругани полдня поднимать ее на место.

Люди, сопровождающие дроги с мортирами, быстро выдыхались, потому работали посменно. Каждые полчаса-час к повозкам пушкарей приходили все новые и новые артели солдат. За те два дня, что мы шли от Полангена, — из трех полков нашей бригады каждый солдат хотя бы раз батрачил у пушкарей до седьмого пота.

Пасмурная погода — это хорошо. На солнцепеке пришлось бы хуже. Главное, чтобы ливня не было.

Дорога на Мемель оказалась и не дорогой вовсе. Просто небольшая тропинка вдоль берега. Грунты здесь — сплошной песок. Редкий и слабый дерн, хоть как-то скрепляющий дорогу, был напрочь разодран копытами коней донских казаков, шедших в авангарде войска, а затем и несколькими сотнями телег полков первой бригады. В общем, наш обоз тащился уже по грязному песку, перемешанному со всяким мусором. Там, где песок был хоть сколь-нибудь влажный, еще можно было нормально проехать, а чуть где посуше — все, пиши пропало. Тележные колеса проваливаются в сухую пыль чуть ли не по самую ступицу. Идущие по бокам телеги солдаты тут же принимаются махать лопатами, освобождать оси и толкать, помогая измученным волам.

Свободные от работ капральства рыскают по редкому сосновому лесу в поисках того, чем можно укрепить дорогу и подложить под тележные колеса. Нормальных кустов, которые можно порубить на фашины, практически не найти, в сосновом лесу не бывает такого подлеска, как в лиственном. Да и что может вырасти на песке, кроме сосен?

Помню, я еще дернулся от слова «фашина». Из уст поручика Нироннена с его легким шведским акцентом это звучало… эм… своеобразно. Но нет, он не имел в виду ничего такого. Фашина — это просто такая объемная связка прутьев, предназначенная для того, чтобы заполнить ею яму, ров или небольшой овраг.

Только вот связки прутьев особо не помогают, узкие тележные колеса режут все подкладки как ножом. Прокатил по лапнику и прутьям одну-две телеги — и все, беги снова в лес, ищи хоть что-нибудь. Хорошо хоть проходившие перед нами полки первой бригады в некоторых особо неприятных местах уложили гати из бревен.

Первую неделю марша на Мемель — от лагеря под Либавой до городка Буденинсгоф — шли практически налегке. С собой только личные вещи, оружие да немножко сухарей и вяленого мяса. А вот дальше, когда мы дотопали до небольшого портового городка Поланген, обычный марш стал превращаться в подвиг.

Потому что одновременно с нашим прибытием в этот город туда же пришли корабли Балтийского флота. И нас сразу запрягли на разгрузку. А привезли флотские много чего: провиант, фураж, артиллерию, инженерное хозяйство полковника Демолина…

От Полангена до Мемеля артиллеристы и инженеры должны добираться своим ходом. Ну как своим? На наших руках конечно же. Самих-то пушкарей и инженеров немного, они по такой дороге будут целую вечность топать. А дойти надо быстро. Тридцать верст за два дня — так была поставлена задача.

Вот и тащили.

Тяжелый марш. Очень тяжелый. Когда мы весной, в марте, подходили к Крейцбургу по начинающейся весенней распутице — и то было легче. Там лес был богаче, солиднее, десяток солдат с парой топоров за несколько минут могли сотворить гать через любую промоину.

Работали все. И я наравне с ребятами махал лопатой, и Ефим, и ундер-офицер Фомин, и даже Максим Годарев. Даром что благородного сословия — а все равно от коллектива не отделялся, толкал телеги вместе со всеми.

Хреново идти во второй бригаде. Генерал Салтыков-второй — не знаю почему второй, сплетник Федька не пояснил — он же командир первой бригады, оказался весьма ушлым дядькой. Как узнал, что надо выступать, — сразу все четыре полка своей бригады поднял затемно и отправил в поход. Так и сказал — мы, мол, первая бригада, нам первыми и идти. В итоге, когда генерал нашей бригады Циге фон Мантейфель проснулся, позавтракал, поболтал о ерунде с адъютантами и наконец-таки соизволил уведомить вверенные ему три полка о срочном выступлении — солнце было уже высоко, и ушедшие на юг полки Салтыкова оставили за собой размочаленную в хлам полосу, которую и в лучшие-то времена трудно было назвать дорогой.

Генерал Трейден, командир третьей бригады, тоже хитрован не хуже генерала Салтыкова. Его колонна к Полангену шла по другой дороге, не вдоль берега, как мы, а на десяток верст восточнее. Чтобы, так сказать, обеспечить ширину наступления, ага. А там и земля получше, и песка поменьше… А то, что путь выходит на пару десятков верст больше — так по нормальной дороге идти всяко легче, чем по вот этой сыпучке. В итоге они сил потратили меньше, но в Поланген прибыли позже нас. Хитрый генерал дождался, пока выгрузку с кораблей прибывшего в Поланген обоза повесят на нашу бригаду, и только потом его роты начали неспешно приближаться к лагерю корпуса.