Иван Ланков – Капрал Серов: год 1757 (страница 13)

— Так точно. Еще взамен тех беглых, что вы у себя укрыли, согласно вот этому рескрипту, — достаю бумагу из сумки и аккуратно кладу на стол, — мне велено забрать у вас такое же количество справных и обученных ландмилиционеров. Из лучших.

Архимандрит дернулся и со злым прищуром спросил:

— Это кто ж тебя надоумил, солдат, обвинять нас в укрывательстве беглых? У нас тут, знаешь ли, монашеская обитель, а не казачий стан.

Как там Стродс говорил? Морду поглупее сделать и побольше наглеть?

— Никак нет, ваше высокопреподобие. Напротив, вам же на благо. Беглые-то все одно к войне не годны. И духом слабы, вы для них заместо отца родного будете, на руках вас носить будут, ежели милость к ним свою явите. А взамен избавитесь от солдат злых и буйных, кои непотребствами всякими да нравом необузданным портят тут это… — я сбился, сглотнул и закончил фразу уже не так куртуазно, как планировал: — Короче, борзых и наглых мне, и вам же спокойней это самое… Они, наглые, на войне, ну, чтобы… а у вас тут гарнизон, вот.

Чувствую, как лицо заливается краской. Ну как так-то, а? Не возьмут меня в дипломаты. Хорошо же начал фразу заворачивать и потом так лажанул в конце! Эх, надо было в школе в театральный кружок ходить. Научился бы на одном дыхании пафосный спич задвигать, сейчас так пригодилось бы! Ну или хотя бы бумажку с речью приготовить…

Архимандрит побарабанил пальцами по столу, посмотрел еще раз на векселя, вложенные в письмо Стродса, затем уставился на копию рескрипта Конференции, о чем-то размышляя.

— Список с рескрипта кто делал?

— Полковой писарь. Вон там, внизу заверено полковой канцелярией.

— Ваш полк к Рижской дивизии относится?

А это тут при чем? Хотя, может, он заметил мое смущение и просто хочет, чтобы я расслабился и перестал так отчаянно краснеть? Потому и задает очевидные вопросы, чтобы я просто что-нибудь говорил и успокаивался. Наверное.

— Ну да. Командир дивизии — генерал Василий Абрамович Лопухин. Очень его люди хвалят, вот.

Его преподобие коротко глянул мне в глаза и погрузился в свои мысли. Через какое-то время он, казалось, начал думать вслух:

— А у Петра Борисовича Черкасского супружница — дочь Петра Матвеевича Апраксина. Но при этом у сына Петра Борисовича супруга из Лопухиных… Да еще и фон Мантефель бригадиром поставлен… И зачем сюда молодой двор лезет? Ничего не понимаю. — Повернулся ко мне и вдруг спросил: — Скажи, солдат, ты что-нибудь понимаешь?

Э-э-э… что?

— Виноват, ваше преподобие!

Архимандрит поморщился и махнул морщинистой ладонью.

— Да не кричи так, уши давит. Вот скажи, много ли немцев в ваш полк по зиме пришло?

Я задумался.

— Ну, так выходит, что господин Лебель с собой целую команду привел. С десяток уж точно будет.

— И все как один немцы?

— Нет, ну почему. Вот наш новый ротный, господин капитан Нелидов — он наш, православный природный русак.

— Нелидов? — встрепенулся архимандрит. — Из Шлиссельбурга?

— Точно так, ваше преподобие, — недоуменно протянул я.

На лице архимандрита проявилось облегчение, будто разгадал какую-то загадку и принял наконец-то решение.

— Ну, тогда все понятно. А то как-то письмо этого твоего немца, — он кивнул на письмо Стродса, — не складывалось со словами еще одного, тоже немца. Набился тут поутру ко мне на прием один… Все что-то темнил, юлил… Лучше бы сразу так и сказал. Из Отрепьевых, мол, по протекции Черкасских в дивизии Лопухина. И сразу понятно, при чем тут дочка Петра Матвеевича и его сводный брат. Ты-то сам, солдат, православной веры будешь?

Ага. Когда-то Ефим меня учил, как правильно отвечать на этот вопрос. Я перекрестился и забормотал речитативом:

— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия…

Архимандрит перекрестился вместе со мной, дождался, пока я дочитаю Символ Веры, и с одобрительной улыбкой сказал:

— Хочу дать тебе совет, как человек поживший человеку молодому, — он встал из-за стола, подошел поближе и положил руку мне на плечо. Хм, а ведь он еще совсем не старый. Лет сорок — сорок пять, вряд ли больше. А в глазах у него — стужа и февраль. Завораживает так, что где-то в позвоночнике холод… ой, а что он мне говорит-то?

— Держись, отрок, подальше от людей веры латинской. Военное дело они, быть может, знают туго. Но вот к человеческим делам относятся без души. А без веры истинной, от сердца идущей, благого дела не сотворить.

А, понятно. Обычная высокая мудрость, от которой надо трепетать. Ну ладно, трепещу, чего уж тут.

Архимандрит вернулся к столу, прихлопнул раскрытой ладонью письмо Стродса и закончил:

— Писарь подготовит бумаги и сопроводительное письмо на то, что твой начальный человек просит. Все не дам, пусть не обессудит, но и не обижу. На словах передай — приезжал человек от Черкасских, тоже хлопотал. Перекличной и ранжирный список на передаваемых тебе гарнизонных забияк подготовят через час. До заката вы должны покинуть стены нашей скромной обители. У нас нынче ночью, — архимандрит кивнул в сторону окна, — молитва всенощная и освящение первого камня в основании церкви Покрова Пресвятой Богородицы. На этом таинстве мирянам быть не дозволяется. Помолись истово перед дорогой, преклони колена пред Отцом Господа нашего, очисти душу и в добрый путь. Все, ступай.

Ну, ступай так ступай. Развернулся через плечо и пошел на выход. Немножко смутило, что в приемной никого не оказалось. Странно, как же так? Вроде должность у его преподобия генеральская, власти и ресурсов в его руках ого-го сколько, а охраны никакой. Впрочем, то не моя печаль.

Ерема быстро запихивал себе в рот горячую, парящую кашу и жадно глотал, почти не жуя.

Да уж, исхудал боец. Кожа да кости остались. А ведь летом у него там даже мышцы были. Не как у Шварценеггера, конечно, но нормальные такие тугие жгуты сильного человека. А сейчас… Тяжко ему пришлось. Неужели это все от обычной пули в ногу?

— Знаешь, Жора… то есть господин капрал, конечно…

— Не господинкай тут. За столом же сидим, — поморщился я.

— Ага, — кивнул Ерема, проглатывая еще ложку. — Я это… Ни капельки не жалею, что вечером выходим. Будь моя воля — вот прямо сейчас бы ушел, веришь? В чем есть, хоть босиком!

— Ты кушай давай, кушай.

Столоваться нас посадили в том доме, что Рожин обозначил как постоялый двор. Готовили здесь дурно. Жидко, без мяса и масла, обычная распаренная сечка. Как не своим стряпали, право слово. Интересно, это здесь всех так кормят или только пришлых? Не, ну тот смиренный амбал из канцелярии его преподобия — тот наверняка мяса много кушает. С пареной сечки таких мощных плеч ни у кого не будет.

Я ел не торопясь, ребята тоже. Все норовили побольше подложить добавки Ереме. А еще ему бы в баньку. Волосы грязные, светлые засаленные кудри местами свалялись в колтуны. И, кажется, в его прическе завелась жизнь. Ничего. Потерпи, родной, скоро будешь дома. Там мы тебе вернем божеский вид.

— А эти, которых нам местное начальство передаст из ландмилиции, — они какие вообще? Ты с ними общался? Знаешь кого?

— Эти-то, из башни решеток? — переспросил Ерема. — Диковатые, конечно, но в целом правильные парни. Прямо как у нас на севере. Есть, конечно, с тухлецой парочка, но здесь трудно не стухнуть, с такой-то жизнью.

— В целом годное пополнение? Лучше, чем… а, ты же их не знаешь.

Ерема кивнул.

— Нормальные. Твой крестный их причешет — золото будут, а не люди.

— А как же они тогда в тюремную башню угодили?

— Не, ты не путай, — помотал головой Ерема. — Тюремная башня — это вон та. А эти в башне Нижних решеток стояли. Ну и работали. Весной там речушка Каменец сильно фундамент подмывает, потому когда лед встает — работы по низу много. А еще вон там, тоже у оврага, есть башня Верхних решеток. Там, значит…

В столовую вошел давешний смиренный амбал и направился прямиком к нашему столу.

— Ладно, Ерема, потом расскажешь. Дорога длинная, успеешь еще. Степан, что там наш каптенармус?

— Ворчал, конечно, — отозвался Степан, — Но обещал, что будет готов. Пешком идти не придется.

— Хорошо. Все, заканчиваем трапезничать. Вон, за нами уже пришли.

Красное закатное солнце уже коснулось крепостных стен. Холодало. Прямо перед главными воротами монастыря — выстроились по ранжиру полтора десятка мужиков разного возраста. Только вот… на ногах — бесформенные поршни, штаны и армяки — грязные и драные, шапки у большинства — войлочные литовки. Нормальный меховой треух есть только у одного. Рукавиц — ни у кого, только плохонькие муфты, да и то не у всех.

Я повернулся к высокому, чуть сутулому переписному дьяку, который держал на весу планшетку с бумагами.

— Это как так понимать? — пар со свистом вышел через стиснутые зубы. — Где их зимняя одежда? Поморожу же людей!

Дьяк пожал плечами. Лишь в глазах плясали отблески закатного солнца и плохо скрываемая непонятная эмоция. Злорадство?

— Военное имущество, что было на них записано — то осталось в гарнизоне. А они, — тут дьяк слегка повысил голос, чтобы слышали люди в шеренге, — из ландмилиции выписаны. О чем вот, пожалуйста, ранжирный и перекличной списки, а вот приказ. Когда вот здесь и здесь будет стоять печать канцелярии вашего полка — тогда они станут вашими солдатами.

Мужики в строю завертели головами, переглядываясь.