Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 31)

Колль встал, одёрнул плащ, поправил на поясе кошель с серебром. Потом подошёл к сундуку, где хранилось оружие, и достал меч. Старый, добрый, проверенный. Он был с ним в двадцати походах, помнил запах южных трав и холод северных фьордов. Колль провёл пальцем по лезвию и довольно усмехнулся. На верхней фаланге выступила кровь — этот факт приободрил его. Он пристегнул меч к поясу. Потом взял нож, сунул за голенище сапога. И вышел во двор.

Там его уже ждали.

Зятья спешились у ворот, их кони были взмылены: видно, гнали во весь опор. За ними маячили их люди — человек двадцать, не меньше, все при оружии, в кольчугах, с топорами и мечами.

Грим Волчья Пасть стоял чуть поодаль, опираясь на длинное копьё. Его единственный глаз смотрел на Колля с тяжёлой прямотой, какая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы бояться ещё одной. За его спиной, в полумраке улицы, копошились его люди — угрюмые и суровые бородачи, сплошь покрытые синими татуировками.

Сыновья Колля — трое крепких, бородатых мужчин — уже сидели на конях. Старший держал отцовского жеребца под уздцы.

— Отец! — с тревогой обратился он. — Ты не обязан туда ехать. Может, останешься? Я могу всё сделать за тебя…

— Не позорь меня, Гуннар… — зарычал Колль, исподлобья взглянув на сына. — Истинный викинг никогда не бежит от бури. Он ныряет в её нутро и сражается с честью.

Он буквально выдернул поводья из рук сына и по-молодецки вскочил в седло. Правда, в позвоночнике хрустнуло, а колено скрипнуло острой болью… Но у него получилось. Были еще силы! Конь под ним вздрогнул, затанцевал, но Колль осадил его, ощутив, как по телу разлилось странное горделивое умиротворение. Он был главой своего рода, он считался потомком тех, кто владел этой землёй ещё до того, как отец Бьёрна Весельчака выстроил свой частокол, — он отправлялся в город, который построил выскочка-трэлл, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. И если боги будут на его стороне, он вернётся не просто живым. Он вернётся тем, кем всегда должен был быть. Конунгом.

Грим одобрительно оскалился.

— Правильные слова, — сказал он и провёл пальцем по лезвию своего топора, проверяя остроту. — Мы с собой привели всех наших людей. Если что…

— Этого всё равно недостаточно, — угрюмо заметил Торбьёрн.

В седле он смотрелся крайне неуклюже… Оно ходило под ним ходуном — зять никак не мог найти с ним общий язык, и казалось, ещё миг — и конь скинет его на землю. Две косы седой бороды тяжело лежали на груди, в них тускло поблёскивали железные кольца. Сама старость согнула его, выбелила, выскребла из костей силу, но глаза из-под набрякших век смотрели цепко, с той злобой, какая бывает только у матёрых вожаков, которые уже не могут бежать, но вполне готовы при случае вцепиться в глотку.

— Практически весь Новгород за Рюрика, — продолжил он. — А его дружина имеет новое оружие. Более качественное и смертоносное, чем у нас. Ты видел эти арбалеты? Они пробивают щит насквозь. Я сам видел. И огонь этот… «Молотовка»… Такой огреют — вмиг поджаришься, как кабанчик на вертеле… Если Рюрик захочет нас убить, он сделает это, не вставая со своего места.

Асмунд Сигтрюггсон, сидевший рядом, покачал головой. Его лицо, изрытое оспинами и шрамами, казалось отрешённым — будто он сейчас молился богам.

— Не думаю, что дело дойдёт до драки. -пробасил он медленно. — Если бы Рюрик хотел нас убить, он сделал бы это раньше. И не на пиру, при всех. Он бы вызвал кого-нибудь из нас на хольмганг — и тогда никто бы не посмел сказать, что он не прав. А он не вызвал. Значит, ему нужно нечто другое.

— Что же? — спросил Торбьёрн.

— Не знаю. — Асмунд пожал плечами. — Может, он хочет что-то предложить нам. Может, хочет заключить мир. Я думаю, будет торг…

Колль смачно сплюнул на землю.

— Вот и поглядим, — сказал он. — За мной. Обсудим всё по дороге.

Он пришпорил коня, и жеребец, всхрапнув, рванул вперёд. За ним, звеня оружием и сбруей, потянулись остальные…

Солнце уже клонилось к закату, когда Берр выбрался на крыльцо.

Дом был новым — добротным, с высокими потолками и широкими окнами, выходящими на восток. Берр сам выбирал место, сам следил за стройкой, сам ругался с плотниками, когда они клали брёвна не туда, куда нужно. Теперь он сидел на крыльце, опираясь спиной на резной столб, вытянув ноги, и потягивал прохладное пиво из глиняной кружки.

Люди вокруг суетились.

Пир в честь именин ярла Эйвинда должен был начаться в ближайшие дни, и весь Новгород готовился к этому событию. Женщины несли корзины с едой — лепёшки, сыры, вяленое мясо. Мужчины тащили бочки с пивом и мёдом. Дети бегали между взрослыми, путались под ногами, визжали, сражались палками. Кто-то готовил хворост и древесину под костры на главной площади, кто-то приторговывал грибами и мёдом, а кто-то развешивал факелы, чтобы ночью было светло.

Берр смотрел на эту суету и думал о своём.

Скоро, совсем скоро, и он станет ярлом.

Эйвинд получил Буянборг. Лейф — Альфборг. Торгрим — Горные Копи. А он, Берр, получит нечто большее. Теперь, сидя на крыльце своего новенького дома, он часто позволял себе мечтать о том, что сделает его имя таким же весомым, как и имя того, кто когда-то правил на западе. Или даже весомее…

Нужно было просто подождать.

Берр улыбнулся своим мыслям и с удовольствием потянулся. Позвонки хрустнули, отозвались тупой, но приятной болью в пояснице. Он поставил кружку на перила, потёр ладонями колени и еще раз окинул взглядом новгородскую улицу…

За безопасность города можно было не переживать.

Его люди были рассредоточены по всем углам. Кто-то стоял на воротах, кто-то сидел в тавернах, кто-то бродил по улицам, сливаясь с толпой. Некоторые были одеты как обычные горожане. Они таскали брёвна, чинили заборы, спорили у колодцев, торговались на рынке. Никто не мог бы отличить их от настоящих плотников, рыбаков или кузнецов. Но каждый из них был готов в любой миг выхватить нож и нанести удар.

Он снова взял кружку, сделал большой глоток. Пиво было холодным, чуть горьковатым, но с приятной кислинкой, что царапала язык. Он смачно рыгнул, вытер губы рукавом.

В этот момент калитка скрипнула и во дворе появился Доб — его доверенное лицо в щекотливых вопросах. Низкорослый, коренастый, — у него было лицо, которое терялось в толпе быстрее, чем капля дождя в море. Ни шрама, ни родинки, ни особого взгляда — ничего, что выделяло бы его из сотен других. Такие люди были самыми ценными. Их не запоминали. Их не могли описать.

Доб прошёл через двор, оглядываясь по сторонам, но делая вид, что просто идёт к купцу по делу. Поднялся на крыльцо, наклонился к уху Берра.

— Колль и остальные хёвдинги вышли из Буянборга и идут в сторону Новгорода.

Берр довольно ощерил рот.

— Сколько их?

— Много. Около восьми десятков. Все вооружены.

— Восемь десятков? — Берр присвистнул. — Это не просто гости на пир.

— Они едут открыто. Не прячутся. По новенькому тракту, как и все.

Берр немного помолчал, обдумывая услышанное. Восемь десятков вооружённых людей — это не шутка. Это сила, с которой придётся считаться. Но Рюрик не был бы Рюриком, если бы не предусмотрел такой поворот.

— Продолжайте слежку, — сказал он. — Но на расстоянии. Не приближайтесь. Пусть думают, что их никто не видит. А я пойду к Рюрику докладывать.

Доб кивнул, развернулся и вышел со двора так же бесшумно, как и вошёл.

Берр допил пиво, поставил кружку на перила. Потом встал, потянулся ещё раз, громко зевнул. Ноги затекли, в пояснице стрельнуло, но он не обратил внимания.

Подошёл к деревянной бадье, что стояла у крыльца, зачерпнул пригоршню воды, плеснул себе в лицо. Вода была тёплой, пахла деревом и тиной. Он умылся, высморкался, вытер лицо подолом рубахи.

Под навесом, у конюшни, его мордовороты рубились в кости. Их было пятеро — все как на подбор, здоровенные, плечистые, с лицами, которые не умели выражать ничего, кроме подозрения и готовности к драке. Они заметили, что он встал, и один из них поднял голову:

— Выходим, Берр?

— Выходим.

Купец махнул рукой, и они, побросав кости, поднялись, отряхивая штаны. Кто-то сунул нож за пояс, кто-то поправил топор на поясе, а кто-то просто разминал затекшую шею.

Берр вышел со двора, и они потянулись за ним вольной толпой — кто впереди, кто сзади, кто сбоку. Но Берр знал: если что, они сомкнутся вокруг него быстрее, чем он успеет крикнуть.

Он шёл по улице, люди почтительно расступались перед ним. Берр успел стать здесь своим. По приказу конунга он вкладывался сюда: частично строил этот город. Он давал людям работу. Он кормил их в голодную зиму. И они этого не забывали.

Дом Рюрика стоял в центре Новгорода, на высоком холме, откуда открывался вид на весь город и на фьорд. Берр поднялся по широкой лестнице, миновал ворота, где стояли хускарлы конунга — молодые, подтянутые, в новеньких кольчугах, с арбалетами за спиной. Они кивнули ему, пропуская.

Рюрик стоял на крыльце, опираясь на перила, и ни в его позе, ни в одежде не было ничего, что выдавало бы в нём правителя. Простая рубаха, светлые волосы, зачёсанные назад, открытое красивое лицо — в нём не было ни величия, ни силы, ни той особенной породы, что отличает тех, кто рождён править. Он был просто человеком. Но когда он поднял глаза, Берр понял: вот оно. Всё остальное — золотая насечка на клинке. Красиво, но не клинок держит удар. Глаза у Рюрика были странные. Не холодные и не горячие. Не добрые и не злые. Они смотрели с такой спокойной ленивой внимательностью, будто всё, что происходило вокруг, было для него уже давно рассказанной сагой. И он просто ждал, когда события дойдут до того момента, который он уже знает наизусть.