Иван Ладыгин – Варяг II (страница 4)
— Нет. Это не просто товар, — отрезал я, завязывая очередной мешок. — Это наше оружие. Наше лицо. Тля съест ткань, жучок — муку, и наше посольство превратится в толпу жалких нищих, которых даже к порогу не пустят. Победа начинается здесь, у складского сундука. В мелочах.
Отдельно я отложил два топора и три длинных ножа — лучшие образцы из моей кузницы. Лезвия были отполированы до зеркального блеска, рукояти удобно лежали в руке, сталь звенела от качества.
— Это для Ульрика и его сыновей, — пояснил я. — Демонстрация силы. Не той, что ломает ворота, а той, что их строит. Пусть увидят, какое железо куют на землях Буяна.
Эйвинд присвистнул, проводя пальцем по идеальной кромке лезвия.
— Понял, хитрый лис… Понял…
Рассвет застал нас на заболоченной низине у ручья. Воздух стелился густым молочно-белым туманом. Слуха касались лишь тихий плеск воды и тревожный крик одинокой птицы. Мы с Эйвиндом, обутые в высокие сапоги, осторожно ступали по зыбким кочкам. Я шел впереди, вглядываясь в заросли, с плетеной корзинкой через плечо.
— И мы полезли в эту грязь из-за сорняков? — ворчал Эйвинд, с трудом вытаскивая ногу из жижи. — Ульрику, говоришь, помогут? Сомневаюсь я. Лучше бы хороший секирой ему по башке — все боли как рукой снимет!
Я не удержался от улыбки. Его прямолинейность была освежающей.
— Но есть одна беда. Мёртвые не заключают союзов, друг мой. Смотри: это таволга. Видишь, белые пушистые соцветия? Их отвар сбивает жар лучше любого знахарского зелья. А кора этой ивы… — я аккуратно срезал острым ножом полоску коры, — в ней скрыта сила против самой лютой боли в костях. Это не колдовство, Эйвинд. Это знание, выстраданное тысячелетиями. Сила, которую не увидишь глазами, но ощутит всё тело. Природа — величайший и самый щедрый аптекарь, надо только знать, где искать.
— Аптекарь? Что это такое? — недоуменно спросил меня Эйвинд.
— Э… То же самое, что и целитель, только он занимается продажей зелий и разнообразных мазей. — стал выкручиваться я. — На юге таких много! Вот, смотри, — сказал я, передавая ему охапку растений. — Их нужно сушить в тени. Потом настаивать на самом крепком пойле, что найдем. Чем крепче, тем лучше вытянет силу из этих стеблей.
Эйвинд взял травы с видом человека, согласившегося на сомнительную авантюру, но в его глазах читалось пробуждающееся уважение к непонятному ему знанию.
В главной горнице Гранборга было холодно и пусто. Сигурд Крепкая Рука стоял у грубо сколоченного стола, на котором была развернута простая карта — выжженные на коже очертания берегов, кружки поселений. Его палец с нажимом прошелся по линии восточного побережья.
Дверь открылась беззвучно. Вошел человек. Его звали Карк, и он был человеком без возраста. Его лицо не выражало ровным счетом ничего — ни любопытства, ни страха, ни нетерпения. Он просто был идеальным инструментом для темных дел.
Сигурд даже не повернулся к нему.
— Он поплывёт, — тихо произнес ярл. — С целым арсеналом подарков и сладких речей. Нельзя допустить, чтобы старый Ульрик их проглотил. Понимаешь?
Он наконец поднял взгляд на Карка и увидел, как тот с пониманием кивнул.
— Возьми лёгкую ладью. Быструю, как мысль. Будь их тенью. Если Рюрик будет близок к успеху… должно случиться несчастье. Нападение разбойников или несчастный случай на охоте… что-то такое. Рука Харальда вездесуща, не так ли? Все должны в это поверить.
— Будет сделано, ярл. — сказал Карк, прижав руку к сердцу. — Они ничего не увидят и никого не найдут.
Когда дверь за ним закрылась, Сигурд снова уставился на карту. Его губы сложились в подобие улыбки.
— Пусть Бьёрн рычит в своей берлоге. — бросил он себе под нос. — После смерти своего любимого «дважды-рожденного» он будет так жаждать победы, что примет любую. И этой победой будет мой Ульф, вернувшийся с головами врагов. А я получу его земли и окончательно сломлю хребет этому выскочке!
Военный причал Буяна гудел от активности. Сотни людей готовили драккары к выходу в море. Блестела на солнце сталь топоров, гудели натягиваемые канаты, слышались грубые шутки и команды. Ульф, затянутый в новую кольчугу, обходил свои корабли с видом молодого и уверенного в себе хищника. Его взгляд выискивал малейшую недоделку, малейший изъян.
Он остановился рядом со своим другом и первым рулевым, Торнвальдом, и кивнул в сторону торгового карви, у которого суетилась команда Рюрика.
— Смотри, Торнвальд: они вскоре поплывут торговать и лечить, — сказал Ульф, и в его голосе звучало ледяное презрение. — Ползать на коленях перед больным стариком, вымаливать его благосклонность. Мы же повезём сталь и огонь. Мы привезем головы врагов и их знамёна, брошенные в грязь. И тогда все увидят… в том числе и Астрид… кто настоящий воин, чья кровь горяча, а чья — холодная водица!
Торнвальд молча кивнул, его верность была непоколебима.
— Отец прав. — продолжил Ульф. — Все его дипломатические уловки — утехи трусов и стариков. Сила — единственный язык, на котором говорит мир. Я сокрушу врагов Буяна, и моя награда будет по праву моей. По праву крови, по праву сильного!
Мы нашли уединенную бухту в стороне от шумных причалов, где высокие скалы укрывали нас от посторонних глаз. Солнце, клонясь к закату, заливало все вокруг жидким золотом и медью, а вода у берега почернела, как ежевичное вино. Воздух был тихим и теплым. В нем прятались далекие крики чаек и шепот волн.
Астрид, поджав длинные ноги сидела на гладком и прогретом за день камне. Она сняла платок, и ветерок ласково трепал ее рыжие волосы. Тонкие огненные пряди пахли дымом очага и полевыми травами. Я сел рядом, и наше плечи едва соприкоснулись. От этого легкого прикосновения по коже пробежали мурашки.
Девушка всматривалась в уходящую за горизонт багряную дорожку, оставленную солнцем.
— Я сегодня с утра приходила сюда, — тихо заговорила она, ее голос сливался с шуршанием воды. — Стояла и слушала, как море дышит. Оно такое спокойное сейчас, ласковое. Таким я его и запомню, пока тебя не будет. Таким я его и позову, когда буду просить Ньерда отпустить тебя назад целым и невредимым.
Она повернула ко мне лицо. Закат подсветил ее со спины, а в голубых глазах заиграли золотые искорки.
— Возвращайся ко мне, — сказала она. — Просто возвращайся. Чтобы мы могли снова вот так сидеть и молчать. Чтобы я могла снова чувствовать твое плечо рядом.
Все слова вдруг показались мне ненужными и пустыми. Вместо ответа я просто обнял ее за плечи и притянул к себе. Она легко, почти невесомо склонила голову мне на грудь. Мы сидели так, не двигаясь, слушая, как бьется друг у друга сердце — ровно и сильно. К запаху полевых трав добавился сладковатый аромат вереска.
Ее пальцы бессознательно гладили грубую ткань моего плаща, и в этом жесте было столько нежности и доверия, что перехватило дыхание.
Потом она подняла на меня глаза, и мы поцеловались. Медленно, без спешки, словно у нас была целая вечность. Этот поцелуй был соленым от морского ветра и сладким от чего-то своего, что было только между нами. В нем не было страсти бури, лишь глубокая, безмятежная уверенность тихой гавани, в которой можно было переждать любой шторм.
Когда мы наконец разомкнули губы, она смущенно улыбнулась. И в этой улыбке был весь мой Буян, ради которого стоило плыть на край света.
В день отплытия мы отправились к вёльве за предсказаниями. Такова была сила традиций!
Тропа к священной роще вилась меж мшистых валунов, словно сама природа старалась скрыть это место от праздного взгляда. Гул гавани и крики чаек остались далеко позади, их сменила оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев под ногами да отдаленным стуком дятла.
Сама роща встретила нас сумраком и прохладой. Вековые дубы и ясени сплели свои кроны в плотный полог, сквозь который пробивались лишь отдельные, пыльные лучи солнца, освещая ковер из папоротников и мха. Воздух был насыщен запахом влажной земли и перегноя.
На стволах деревьев, на отдельных камнях, темнели руны, вырезанные руками давно ушедших поколений. Некоторые были стерты до неузнаваемости, другие — выглядели свежими и четкими.
Мы шли молча, с благоговейным страхом взирая на окружающее нас величие. Атмосфера этого места не терпела суеты и пустых слов.
В центре рощи, на самом большом и плоском камне, сидела вёльва. Она была частью этого пейзажа, таким же древним и незыблемым, как корни деревьев, оплетавших камень. Ее глаза, мутные и покрытые бельмом, смотрели куда-то сквозь нас. Одета она была в темные, потертые одежды, а на ее коленях лежала связка засушенных трав и костей.
Капитан Эйнар, как старший, первым склонил голову и изложил цель нашего путешествия, его голос звучал непривычно тихо и почтительно. Вёльва не двигалась, казалось, она не дышит. Затем ее рука, больше похожая на скрюченную ветвь, медленно поднялась и жестом подозвала меня.
Я сделал шаг вперед, чувствуя, как на меня устремляются взгляды всей команды. Холодный трепет пробежал по спине. Вёльва будто прислушивалась к чему-то вокруг, ее голова чуть склонилась набок.
Еще мгновение — и она резко, с неожиданной силой ткнула костяным пальцем мне в грудь, затем резко махнула рукой на восток, потом на запад. Движения были отрывистыми, резкими, словно ею двигала неведомая сила. Потом она наклонилась и, водя своим костяным пальцем по влажной земле, прочертила линию. Она была неровной и обрывистой. Посредине линия раздваивалась, образуя подобие развилки, и расходилась в разные стороны.