Иван Ладыгин – Варяг I (страница 9)

Балунга посмотрел на Асгейра. Тот, бледнея, кивнул.

Пока суетились, я поднес к ее носу щепотку соли, растертой между пальцев. Она слабо отвела голову — рефлекс еще работал. Хорошо.

Мне принесли чашку с толченым углем, кружку с густым отваром дубовой коры и ведро теплой воды, в которой плавала крупная соль.

— Теперь слушай меня, — я обратился к Асгейру, уже не как раб к хозяину, а как врач к санитару. — Нужно заставить ее это выпить. Все. До конца. Потом — вызвать рвоту. Это очистит желудок.

Асгейр посмотрел на меня с ужасом. Вызвать рвоту у жены? Это казалось ему кощунством.

— Ты с ума сошел! Я не буду…

— Или она умрет у тебя на глазах! — прошипел я. — Выбирай!

Он стиснул зубы, кивнул. Мы вдвоем с Балунгой приподняли ее. Она слабо сопротивлялась, полубессознательная. Я вливал в ее рот соленую воду, смешанную с угольным порошком. Она давилась, кашляла, но большую часть проглотила. Потом — отвар коры дуба, чтобы закрепить эффект и защитить слизистую.

Потом настал самый отвратительный момент. Я надавил ей на корень языка двумя пальцами. Ее тело выгнулось в мучительном спазме. Началось.

Это было долго, мучительно и унизительно для всех. Но когда все закончилось, она, изможденная, белая как полотно, наконец перестала метаться. Ее дыхание, хриплое и прерывистое, постепенно стало глубже, ровнее. Спазмы стихли. Она погрузилась в глубокий, истощенный сон, но это был сон живого человека.

Я отполз в сторону, вытирая испачканные руки о солому на полу. Меня трясло от напряжения и омерзения. Во рту стоял тот же горький привкус, что и у нее.

Воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в очаге и ее ровным дыханием.

Асгейр смотрел на жену, потом на меня. Его взгляд был пуст. Потрясение от самой процедуры затмило для него даже ее результат.

Балунга молча убрал руку с рукояти ножа. Он смотрел на меня не с почтением, а с откровенным, животным непониманием. То, что я сделал, было для него не магией. Это было чем-то более странным и пугающим — осознанным, методичным насилием над болезнью. Жестоким, но эффективным.

— Она… — Асгейр попытался найти слова. — Она будет жить?

— Шансы есть, — я выдохнул, чувствуя, как адреналин отступает, и накатывает пустота. — Теперь нужно, чтобы она пила чистую кипяченную воду. Маленькими глоточками. И покой. Только покой.

Он молча кивнул, все еще не в силах оторвать взгляд от спящей жены.

Но отпускать меня не торопились. Утро застало нас в том же доме. Я просидел всю ночь на полу, у порога, под присмотром Балунги. Но он уже не смотрел на меня как на раба. Скорее как на полезного и уважаемого зверя.

Женщина проснулась слабой, бледной, но — живой. И главное — без боли. Она с трудом выпила немного воды. При этом жар стал покидать ее. Ей стало значительно легче.

Асгейр подошел ко мне. Он выглядел уставшим, но собранным.

— Все будет в порядке? — спросил он прямо.

— Думаю, да, — ответил я так же прямо. — Нужен покой. Легкая пища. Кипяченная вода. Можно немного соли.

Он кивнул. Помолчал. Видимо, подбирал слова.

— Я не дам тебе серебра, — сказал он наконец. — Оно все равно достанется Бьёрну.

Я молчал.

— Но все долги свои я помню, — он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд был тяжелым, но честным. — Ты спас мою жену. Поэтому один раз, когда будет нужно… Ты сможешь явиться ко мне. И я выслушаю тебя. И помогу. Но только один раз.

Это было больше, чем я мог надеяться. Не покровительство. Не союз. Но — ниточка. Возможность. Первый крошечный шаг к созданию своей сети. Долг чести считался серьезной валютой в этом мире.

— Я запомню, — сказал я.

Он кивнул и отвернулся.

Дорога назад, в усадьбу Бьёрна, показалась короче. Балунга шел рядом, но не толкал меня, не торопил. Он бросал на меня украдкой, быстрые, испытующие взгляды.

Бьёрн ждал нас во дворе. Он стоял, широко расставив ноги, скрестив руки на груди. Он уже все знал. Кто-то уже успел доложить.

— Ну что, знахарь? — спросил он, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Был холодный, расчетливый интерес. — Совершил чудо?

Я опустил голову.

— Жена Асгейра жива, хозяин. Ей лучше.

— Так я и слышал, — он подошел ко мне вплотную. Заставил поднять голову. Его холодный взгляд скользну по моему лицу. Он искал что-то. Быть может, признаки колдовства? — Говорят, ты даже не шептал заклинаний. Просто… использовал какие-то странные трюки и неведомые слова.

Я молчал. Сейчас это было лучшей тактикой.

Он вдруг хмыкнул.

— Ладно. Неважно. Ты принес мне пользу. Выручил меня перед Асгейром. Это стоит награды.

Я замер, ожидая пинка или издёвки.

— С сегодняшнего дня, — объявил Бьёрн так, чтобы слышали все во дворе, — твое место не в хлеву. Ты будешь спать в сенях, у двери моего дома. Ты будешь охранять мой сон.

Вокруг наступила тишина. Даже Балунга вытаращил глаза. Это был не просто скачок. Это был прыжок через пропасть. Из грязи — под крышу. Из скота — в почти-люди. В доверенные. Пусть и в самые низшие.

Первый шаг был сделан. Опасный, зыбкий, но — шаг. Я выпрямился и уверенно посмотрел Бьёрну в глаза.

— Благодарю, хозяин.

Он усмехнулся. В его улыбке я заметил какое-то странное алчное предвкушение. Предвкушение той выгоды, которую я еще смогу ему принести.

А я почувствовал, как где-то глубоко внутри, под грудой страха, боли и грязи, шевельнулось что-то теплое и упругое. Надежда. Страшная, рискованная, но — надежда.

Глава 5

Холодный луч солнца, пробившийся сквозь щель между тяжелой дверью и косяком, уперся мне прямо в лицо. Впервые я проснулся не от пинка, не от рыка Балунги, а от этого тихого, наглого прикосновения света.

Я лежал на грубой овечьей шкуре, брошенной в углу сеней — просторного, полутемного предбанника дома Бьёрна. Воздух был густым, как бульон. Запах шкур, жаренного мяса и рыбы, кисловатый дух квашеной капусты, сладковатый аромат тлеющих березовых поленьев и — главное — никакого навоза. Только дерево, кожа и горячая еда.

Я потянулся. Спина отозвалась глухой, привычной болью, но уже не той, что надрывала мышцы. Ладони, туго перетянутые сравнительно чистыми тряпицами, ныли, но не горели огнем. Я выспался. Впервые за все время в этом мире. Не в хлеву, не на мокрых досках драккара, а под крышей. Почти как свободный человек.

Дверь в главный зал была приоткрыта. Оттуда доносились голоса, постукивание деревянной посуды, запах жареной на сале рыбы. Жизнь кипела там, за порогом. Моя же жизнь пока что ютилась здесь, в этом промежутке между внешним миром и миром хозяина. Я был ценным имуществом, которое побоялись оставить на улице. Не цепь, но и не свобода. Ошейник с кольцом все еще давил на шею, напоминая о моем статусе.

Я поднялся, отряхнулся, подошел к двери. Женщины, две крепкие служанки и сама хозяйка, хлопотали у огромного открытого очага. Одна мешала что-то в подвешенном котле, другая поворачивала на железном пруте толстые куски лосося, шипящие и брызгающие жиром. Хозяйка, статная, с лицом, еще хранившим следы былой красоты, резала хлеб. Он был темным, плотным и зернистым.

Она бросила на меня короткий, оценивающий взгляд. Без ненависти, но и без тепла. Как на новую, незнакомую собаку, которую муж привел в дом. Кивнула в сторону пустой деревянной миски, стоявшей на низкой скамье у стены.

Я понял. Мое место — не за общим столом. Но и не с объедками на полу. Я взял миску, молча подошел к котлу. Одна из служанок, рыжеволосая красавица с веснушками, наложила мне густой ячменной каши, а сверху положила кусок рыбы. Она игриво подмигнула мне.

— Спасибо, — улыбнулся я в ответ.

Она вздрогнула, удивленно посмотрела на меня, потом быстро отвела глаза, покраснев. Рабы не благодарили. Это было выше их статуса. Я отошел к своему месту в сенях, сел на корточки и начал есть. Медленно, смакуя каждый кусок. Еда была простой, грубой, но невероятно вкусной после недель соленой тараньки и заплесневелого хлеба.

Через открытую дверь во двор было видно, как просыпалась вся усадьба. Кузнец уже раздувал мехами горн, его сын колотил молотом по железу. Кожевник развешивал на растяжках свежие шкуры. Дети, визжа, гоняли кур. Свободные бонды — землевладельцы, приходившие к ярлу по каким-то делам, — важно прохаживались по двору, поглядывая на работу рабов.

Иерархия просматривалась четко, как на схеме из моих же лекций. Наверху — Бьёрн, его дружинники, старшие бонды. Затем — свободные ремесленники и мелкие землевладельцы. Потом — вольноотпущенники. И в самом низу — мы, трэллы. Но и среди рабов была своя иерархия. Те, кто работал в доме, смотрели свысока на тех, кто копался в поле или чистил хлева. А теперь среди них появился я — загадочный «ярлов знахарь».

Мимо проходил старший раб по дому. Его я видел несколько раз, и он не питал ко мне теплых чувств. Он нес ведро с водой, лицо его было мрачным. Он бросил на меня взгляд, в котором смешались злоба, зависть и непонимание. Я встретил его взгляд и просто кивнул, как равный равному. Не вызывающе, но и не униженно. Он фыркнул, плюнул и прошел дальше.

Старая женщина из трэллов пыталась донести до дома вязанку хвороста. Вязанка была почти с нее ростом, она спотыкалась на каждом шагу. Я быстро доел, отставил миску, подошел и молча взял у нее ношу.

— Я сама, — буркнула она, пытаясь вырвать хворост.