Иван Ладыгин – Варяг I (страница 39)

Эйвинд, тяжело дыша, с окровавленной губой, поднял меня с земли и грубо отряхнул.

— Жив, Рюрик? Цел? Я же говорил, предупреждал, что это ловушка! Как чувствовал! Вот ты идиот! Надо было нас с собой брать! Мы бы их… мы бы их в лепешку расшибли!

Я сплюнул комок грязи и крови, чувствуя, как ноет все тело, как гудит голова от удара.

— Зато она… выжила. Это стоило того. Стоило!

Эйвинд лишь хрипло, беззлобно хмыкнул, смахнул с моего лица ком грязи и, подхватив под руку, почти поволок по тропе, к дому, к нашему хутору, бормоча под нос крепкие, сочные ругательства, перемешанные с искренней и грубоватой заботой.

Утро застало меня разбитым, будто по мне проехался груженый воз. Каждая мышца, каждый сустав ныли от побоев, лицо распухло, под глазом красовался солидный, цветущий фингал.

Я сидел на завалинке, пытаясь привести в порядок разрозненные обрывки вчерашнего кошмара, когда к хутору, поднимая тучи пыли, размеренной, уверенной рысью подъехал Сигурд. Всего с двумя верными, мрачными хускарлами.

Спешился легко, пластично, несмотря на возраст и мощное телосложение, оглядел мое помятое, уставшее, избитое лицо с преувеличенным, холодным, хищным любопытством, будто разглядывал тушу только что добытого зверя.

— До меня дошли слухи… — начал он, и его голос был гладким, как отполированный лед на поверхности зимнего озера, — На тебя напали? И где это было? Не у тебя же на пороге? Неужто бандиты с большой дороги осмелились сунуться так близко к моим владениям?

Я посмотрел ему прямо в глаза, играя в его же игру, которую начинал ненавидеть всеми фибрами души.

— На северной тропе, ярл. Возвращался от больной. Жена охотника с земель Ульрика. Гнойная рана. Запущенная. Чуть не умерла у меня на руках. Еле вытащил.

— Так, значит, ты не только мельницы строить да песни петь — мастак, но и людей Ульрика лечить вздумал? — его голос зазвенел скрытой, закаленной сталью. — Без моего ведома? Без моего позволения? Перешел границу моего соседа, самовольно, рискуя спровоцировать конфликт? В следующий раз, прежде чем играть в героя и рисковать миром на наших границах — СПРОСИ РАЗРЕШЕНИЯ. Я тут ярл, а не зритель для твоих благородных представлений. Понятно тебе?

Не дожидаясь ответа, не дав возможности что-либо возразить, объяснить добытые ценнейшие сведения о слабости Ульрика, он развернулся на каблуках, легко, почти воздушно вскочил на коня и уехал, оставив меня под тяжелым, унизительным, давящим грузом его «отеческой заботы». Ни намека на интерес к тому, что я узнал. Только четкое, ясное, неоспоримое указание на мое место. Демонстрация того, кто здесь хозяин, кто дергает за ниточки, кому принадлежит право решать, кому жить, а кому — нет.

Мы с ребятами возились с огромными, смолистыми бревнами для остова мельницы. Солнце припекало по-летнему, несмотря на прохладный ветерок с фьорда.

Спина мокла от пота, руки были полны заноз, мышцы горели огнем, но эта простая, физическая работа была лучшим лекарством от дурных мыслей, от горечи унижения, от запаха паленой плоти, который все еще стоял в ноздрях.

Мимо, не спеша, словно прогуливаясь, с видом полнейшего, непоколебимого превосходства проходили какие-то викинги — сытые, упитанные, сверкающие дорогим, инкрустированным серебром оружием и массивными украшениями, с самодовольными, высокомерными ухмылками на откормленных лицах.

Один из них «случайно» задел мое плечо, проходя вплотную, будто не замечая меня. Эйвинд мгновенно наклонился ко мне:

— Это Ульф. Сын Сигурда. Смотри, волчонок-то какой ухоженный, холеный. Шкурка лоснится. Так и хочется содрать…

Ульф остановился, окинул меня медленным, оценивающим, с ног до головы, взглядом. В его светлых и холодных глазах, как зимнее небо, не было злости или неприкрытой ненависти. Лишь чистое и неподдельное презрение. Как к низшему существу, непонятному, нечистому и оттого раздражающему…

— Так это и есть наш знаменитый лекарь? — произнес он, и его голос был удивительно спокоен, почти интеллигентен, что делало его слова еще обиднее, еще ядовитее. — Весь в синяках, в грязи, в поту. Пашешь, как раб. Или как трэлл. Мой отец вчера был прав. Ты приносишь хаос. Непорядок. Своими непродуманными, детскими порывами. Из-за твоей вчерашней… благотворительной вылазки, нам пришлось снять дозоры с восточных рубежей и перебросить их на север, на случай ответной провокации Ульрика. Оголили границу. Ослабили наши позиции. Ради одной бабы? Ради твоего благородного, дурацкого порыва?

Он помолчал, давая словам впитаться в мое сердце, наслаждаясь моим молчанием, моей усталостью.

— Ты не мыслишь как землевладелец или как воин. Ты ставишь общее дело и безопасность всех наших людей под угрозу из-за своих непредсказуемых и эмоциональных порывов. Ты так и Астрид погубишь, если она достанется тебе. Ты не сможешь ее защитить. Не сможешь обеспечить. Ты — слабость. А слабость в нашем мире заразительна и смертельна.

Этот гад знал, куда стоит надавить. Он констатировал истину. Холодно, безэмоционально, с убийственной неоспоримой правотой. И от этой холодной, безэмоциональной правды стало в тысячу раз больнее и страшнее, чем от любой угрозы или открытой ненависти.

Ульф развернулся и ушел, не оглядываясь, оставив меня под сокрушительным гнетом этого беспощадного, железного вердикта. Весь в отца…

Вечером я с остервенением, до боли, до красноты пытался отмыться. Тер руки грубой золой и песком, скреб ногтями, но казалось, что под ногти навсегда въелся тот коричневатый оттенок и тот поганый запах смерти. Меня мутило. Сжимало желудок. Не только от вони… Еще и от беспомощности. От осознания чудовищной, ужасающей примитивности этого мира. От понимания, что любое, самое простое, самое базовое действие здесь связано с болью, грязью, риском смертельной ошибки и моральной ценной, которую приходится платить снова и снова.

Мыло… Обыкновенное мыло! Спирт для дезинфекции! Хотя бы йод! Пенициллин! Боже, я готов был отдать все свое серебро, все будущие урожаи, всю свою долю в добыче за одну единственную ампулу пенициллина! За пачку банальных, дешевых антибиотиков!

Ярость, горячая и бессильная, подкатила к горлу, сдавила его. Примечательно, но она не была направлена на Сигурда или Ульфа. Она была направлена на всю эту эпоху. На ее грязь, боль, невежество, на ее бесконечное, унизительное, удушающее несовершенство.

Преодолевая волну отчаяния и гнева, я заставил себя сесть за грубый, сколоченный на скорую руку стол. Взял вощеную дощечку с заостренным стило и стал набрасывать очередную схему.

В центре изобрази жирный круг: «УЛЬРИК». От него прочертил стрелки: «Подагра (Проклятие Великана)», «Невыносимая боль», «Слабость, неспособность управлять», Недовольство бондов'. Другие стрелки: «Сын 1», «Глупость, лень», «Неопасен, марионетка». «Сын 2», «Жадность, амбиции», «Междоусобица, нестабильность», «Слабость власти». Еще одна стрелка: «Народ, бонды», «Заброшенность, усталость от неразберихи, жажда порядка», «Готов к смене власти, к сильной и справедливой руке».

Я отложил стило. План рождался сам собой.

Ульрик — слабое звено в цепи врагов. Его можно купить не железом и кровью, а знанием. Облегчением.

Настойка ивовой коры… В ней есть салициловая кислота… Отвар тысячелистника, ромашки… Компрессы… Найти или создать лекарство, смягчающее боль при подагре. Предложить ему лечение, уход и облегчение… И тогда в войне с Харальдом у нас появится верный союзник. Либо у меня станет одним покровителем больше.

При любом раскладе я в выигрыше…

Я вышел к своим. Эйвинд и еще несколько парней сидели у общего очага, чинили снаряжение, точили топоры, тихо переговаривались. Я взял кружку с темным, горьковатым пивом, подошел к ним, чувствуя тяжесть на душе и необходимость высказаться.

— Эйвинд… Ребята… Все… — начал я, и они подняли на меня глаза, прекратив работу. — Вы были правы в тот день. Это могла быть ловушка. Я поддался порыву. Я мог нас всех подвести. Моя выходка могла обернуться большой войной на границе. Простите. Я ошибся.

Эйвинд выдержал паузу, потом хмыкнул, почесал щетинистую щеку.

— За что прощать, дружище? Ты добрую бабу спас! Охотника с чужих земель к себе на сторону переманил! Вон, гляньте, — он кивнул на край леса, где в сумерках мелькнула подвешенная на ветке туша оленя. — Он нам сегодня мясо свежее принес. — Среди викингов прошел одобрительный, негромкий гул. — Дурной поступок с точки зрения ярла? Может быть. Но правильный — с точки зрения человека. Наш Рюрик — не жадный шакал, как Ульф. Он — свой. С душой. И рискует за других.

— Но Сигурд… Ульф… Они правы в своем роде…

— Сигурд мыслит как ярл. Он по-своему прав. Он видит карту, армии, границы. Ты мыслишь как… не знаю. Как-то иначе. Но мы-то с тобой за эту землю воевали. И за общее дело. Так что в следующий раз просто бери нас с собой. Чтобы таких, как вчера, не просто прогнать, а найти, поймать и на колья посадить, для острастки. Чтобы неповадно было.

Я смотрел на их суровые лица, озаренные огнем, и чувствовал, как камень катится с души. Искренность и готовность признать ошибку не ослабили мой авторитет. Напротив. Они его укрепили, перевели на новый, более глубокий уровень доверия и уважения.

Глава 18