Иван Ладыгин – Варяг I (страница 16)

Двое дружинников шагнули к Балунге. Один грубо дернул его за волосы, заставляя запрокинуть голову и выгнуть спину. Второй, чье лицо было скрыто тенью от дуба, поднял короткое, тяжелое копье с характерным крюком-наконечником — идеальным инструментом для страшной работы.

Действо совершалось с леденящей, ритуальной точностью. Без суеты. Холодная, отстраненная жестокость. Острие копья уперлось в основание шеи Балунги. Раздался глухой, влажный звук, когда металл прошелся между ребер и повредил легкое.

Мой ум лихорадочно работал, пытаясь зафиксировать все детали — чтобы отгородиться от ужаса.

«Анатомически это возможно… Главное — быстрое кровотечение или пневмоторакс… Скорее всего, смерть наступает быстро, до основных манипуляций…»

Но никакой анализ не мог заглушить запах. Медный, тяжелый, сладковатый запах свежей крови, смешавшийся с резким морским духом.

Палач работал методично, с ужасающей точностью. Движения были отработанными, почти ритуальными. Он не рубил ребра топором — он аккуратно, с помощью копья и ножа, отделял их от позвоночника, вскрывая грудную клетку со спины. Балунга за все время ни разу не закричал — это был верный путь к Вальгалле. Да он уже и не мог! Лишь его тело временами билось в немой агонии.

Когда грудная клетка была раскрыта, обнажая пульсирующую внутреннюю темноту, дружинник быстрым движением извлек легкие и распластал их на ребрах, формируя окровавленные, жуткие «крылья орла».

Никаких «трепетаний» я не увидел. Только красное пятно, растекающееся по камню, и неподвижную, скорченную фигуру, над которой возвышалась эта кошмарная инсталляция. Вся процедура заняла считанные минуты. Большую часть времени Балунга был уже мертв. Это было не просто убийство, а ритуальное глумление над трупом. Демонстрация власти. Сообщение, вырезанное на языке плоти и кости.

К моему удивлению, я не чувствовал тошноты. Только — леденящую пустоту внутри. Оцепенение. И дикое, всепоглощающее облегчение от того, что это — не я.

Бьёрн стоял неподвижно, впереди всех. Лишь легкое подрагивание мышцы на скуле выдавало в нем колоссальное внутреннее напряжение. Он не наслаждался зрелищем. Он инвестировал. Вкладывал страх в своих людей, демонстрировал необратимость и высшую цену бесчестия.

Когда все было кончено, и тишину нарушил лишь плеск волн, Бьёрн медленно повернулся и пошел мимо меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, бледному, как мел. Он не остановился, лишь бросил на ходу, так тихо, что услышал только я:

— Запомни этот запах, скальд. Это запах цены, которую я заплатил за твою свободу. Я потерял хорошего воина, но приобрел тебя. Надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания.

Его плечо слегка задело мое. Он прошел, оставив меня наедине с этим железным послевкусием в горле и холодом в животе. Свобода пахла кровью. И йодом.

Все оставшееся время после казни Балунги я посвятил прогулке на свежем воздухе. Я любовался красотой величественных фьордов и гнал прочь недобрые мысли. К ярлу меня позвали уже затемно. Меня провели в его горницу, во внутренние покои.

Я зашел сюда впервые. Комната была небогатой, но основательной, как и всё у Бьёрна. Дубовый стол, заваленный свитками, вощеными дощечками и безделушками — «римская» стеклянная чаша, пара странных серебряных монет. В углу стояли сундуки, окованные железом. На стенах висело не только оружие, но и шкуры, а также — карта этих земель, вычерченная на грубо выделанной козьей коже. Пахло деревом, дымом, влажной шерстью и… принятыми решениями.

Бьёрн стоял, опираясь о стол, и изучал ту самую карту. Он молча кивнул на глиняный кувшин.

— Наливай. И себе тоже. Теперь можешь.

Этот жест был деловым и расчетливым. Явно не дружеским… Но я налил. Эль был густой, горьковатый, с хвойным привкусом.

— Теперь слушай, — его слова оцарапали мозг, как клинок — мягкое дерево. — Ошейник снят. Но цепь осталась. Ты не вещь. Но ты еще не равный. Понял?

Я кивнул, отхлебнул из кружки. Ждал. В голове крутились обрывки знаний о скандинавском праве.

— Права есть, — продолжил он. — Оружие носить можешь. Полное. Но не меч конунга. Сакс, топор, копье, лук — это твоё. Носи. Но помни — если поднимешь сталь на свободного без причины, твоя жизнь станет дешевле мышиной. Имущество можешь иметь. Добычу, скот, подарки. Слово на тинге сказать тоже можешь. Но вес его будет, как у щенка против взрослого волка. Меньше, чем у бонда, свободного хуторянина. Сделки перед тобой тоже открываются. Но с моего слова и при двух свидетелях. Понял?

— Понял, — хрипло ответил я.

— Что до обязанностей… Будешь ходить со мной в походы на регулярной основе. Также не забывай и про работу в усадьбе. Будешь делать то, что я скажу или Ингвильд — моя супруга. Твоя цена теперь — двадцать серебряных. Таков вергельд. Против пятидесяти у свободного бонда. И против пяти у раба. Коль убьешь кого — я буду платить выкуп их родичам. Значит, твой долг по отношению ко мне вырастет. Ясно?

— Ясно.

Он пристально посмотрел на меня, потом усмехнулся.

— Ты не раб. Ты — мои вложения. И причем — дорогие. И я жду возврата.

Я отпил еще глоток. Мозг уже перерабатывал информацию, раскладывая все по полочкам.

— А наследование? Если я паду, не оставив наследника по крови? Мое имущество отойдет твоим сыновьям? Или может быть передано тому, кто поднимет мое оружие и принесет клятву продолжить мой род?

Бьёрн замер. Его глаза сузились.

— Откуда ты знаешь про обычай поднятия оружия?

— Слухи, — соврал я. — От купцов. А долги? Если я буду должен кому-то, кроме тебя? Скажем, купцу из других земель. Его иск будет направлен ко мне? Или к тебе, как к моему покровителю?

— Ко мне, — отрезал Бьёрн. — Потом я с тебя взыщу. Втройне.

— А если я совершу проступок? Не убийство, а… нанесу обиду. Оскорблю жену бонда. Мой штраф, вергельд за бесчестье, будет таким же, как у свободного? Или как у раба?

— Посередине, — сказал Бьёрн после паузы. Его взгляд стал тяжелым, изучающим. — Половина вергельда свободного. Но за твою долю заплачу опять же я. Так что следи за языком.

— А суд? — не отступал я. — Если меня обвинят в воровстве или в чем-то ином. Кто будет судить? Ты один? Или будет собрание двенадцати полноправных бондов? Имею ли я право на защиту? Или мое слово против слова свободного ничего не стоит?

Бьёрн отставил свою кружку в сторону. Он облокотился на стол, и его лицо оказалось совсем близко от моего.

— Ты кто такой? — тихо спросил он. — Откуда у бывшего трэлла такие мысли? Ты рассуждаешь, как скряга-ботландец, считающий каждую монету в чужом кошельке, или как законотворец из Ледебю. Это полезно. И опасно. Очень опасно.

— Я мыслю как человек, который хочет понять правила игры, прежде чем сделать ход, — так же тихо ответил я.

Бьёрн откинулся назад. На его лице промелькнуло нечто, что я бы назвал уважением.

— Правила просты. Я — твое правило. Пока что. Запомни это.

Он отпил из своей кружки, повернулся к карте. Разговор был окончен. Я вышел, чувствуя тяжесть нового статуса. Он был немногим легче ошейника, но теперь эта цепь была сплетена из закона, долга и расчета. И это было куда прочнее железа.

На следующее утро я пришел в кузницу. Мне захотелось внести новые изменения в «сердце Буяна». От быстрого и качественного производства оружия зависела не только моя жизнь, но и моих новых соплеменников.

Хотя чего греха таить? Я просто хотел закрепить репутацию и заиметь дружбу с местным Велундом.

В голове покоились чертежи, которые я когда-то видел в учебниках по истории техники. Теперь им предстояло воплотиться в дереве и железе.

Торгрим, могучий кузнец с закопченным лицом, смотрел на мои каракули, начертанные углем на плоской дощечке. Он скептически хмурил лохматые брови.

— И это заставит молот работать без меня? Опять колдовство?

— Не без тебя и не колдовство, — поправил я, тыча пальцем в схему. — Ногой. Видишь? Здесь педаль. Нажимаешь — рычаг идет вниз. А этот противовес на конце — он поднимает молот. Отпускаешь педаль — молот падает. Сила — в ноге. Вторая рука свободна — держи поковку клещами крепче. Не нужно размахивать, сбивая дыхание. Точность будет выше. И сил меньше уйдет. Втрое. Если не вчетверо!

Мы не ограничились только рисунками. Я порылся в куче железяк и нашел старый, но прочный лом — будущую ось. Подобрал плоский камень для противовеса. Вместе с Торгримом мы вытесали из крепкого дуба саму педаль и длинное коромысло-рычаг. Мысли из будущего обретали плоть здесь и сейчас, в жарком пространстве кузницы, под аккомпанемент нашего тяжелого дыхания и шипения углей.

Подмастерья посмеивались в углу, глядя на наши мучения.

— Смотри-ка, скальд в кузнецы подался! — крикнул один.

— Пытается молот заставить плясать, будто Тор!

Первые попытки были неуклюжими. Дерево скрипело, соединения люфтили. Молот поднимался криво и заваливался набок.

Но потом… Потом Торгрим, ворча, с силой нажал ногой на педаль. Механизм скрипнул, но выдержал. Рычаг качнулся, тяжелый молот плавно, почти торжественно взмыл вверх, замер на мгновение в верхней точке и с глухим, идеально точным и мощным ударом обрушился на поковку, зажатую в его второй руке. Идеально по центру.

В кузнице воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением раскаленного металла и треском углей. Даже насмешники замолчали, разинув рты. Было видно, как у одного из них непроизвольно дернулся глаз.