Иван Ладыгин – Бремя власти IV (страница 31)
— … не могу… пустота… как включить жизнь?.. Мак, где фильтр?.. Я должен контролировать… все расползется… Империя… не могу чувствовать… Валерия… прости… я не могу… Мои дети… Все мои дети мертвы… Все мои друзья и жены мертвы… Валерия… Где ты?
Орловская с ужасом заметила, что клыки Николая заметно удлинились и заострились — они хищно поблескивали в полумраке. А его аура… она всегда чувствовала ее как ровное теплое золотое сияние. Теперь же его тело окутывало пульсирующее, неровное марево. Золотые всполохи прорывались сквозь клубящуюся, багровую тьму, словно молнии в ядовитом тумане. Ядро хаоса внутри него просыпалось, борясь с усмирившей его волей.
Она отшатнулась, прижав руку ко рту. Это был не ее Николай. Это было нечто иное, чудовищное, бьющееся в лихорадке в оболочке человека, которого она любила.
Анна осталась одна в своей каморке — тесной, каменной клетке, смердящей сыростью и ладаном. Дверь была заперта. Фасад инквизитора, стоивший ей титанических усилий, рухнул, и наружу хлынуло все, что она так тщательно подавляла все эти месяцы. Она не просто «осознавала чувства». Она устроила себе дознание, резанув свою душу острым лезвием правды.
Ее ненависть к императору… Да, она была. Глубокая, как шрам. Но это была обратная сторона неразделенной, растоптанной, осмеянной страсти. Он взял ее будущее, ее любовь, ее место подле трона — и выбросил, как отработанный материал. А теперь вернулся. Не человеком, а богом, демоном, императором — тем, перед кем она, Анна Меньшикова, вынуждена была преклонить колени и молчать.
Ревность… Она отравляла ее долг, как медленный яд. Эта охотница, эта солдатка заняла ее законное место. И вид того, как та тщетно пыталась достучаться до него, принес Анне странное, темное, сладкое удовлетворение.
Но самым ужасным и греховным был вид его страданий, его явной борьбы с чем-то внутри. Он будил в ней не жалость, не сострадание сестры во Христе, а злорадное, языческое: «Пусть страдает. Пусть узнает, каково это — быть разорванным изнутри, быть брошенным и не понимать, что происходит. Как страдала я».
Это темное нечестивое чувство, эта черная радость от чужой боли стала последней каплей. Окончательно и бесповоротно он подтолкнула ее к решению. С дрожащими руками она достала из потайного кармана робы маленький черный амулет — гладкий, холодный обсидиановый диск. Канал экстренной связи. Только для самых крайних случаев. Для ереси, угрожающей самим основам веры.
Она активировала его. Голос в ответ прозвучал через несколько секунд — сухой, безжизненный, как скрип пера по пергаменту.
— Докладывайте, сестра Анна.
— Глава… — начала она, тщательно подбирая каждое слово, вкладывая в них больше, чем решалась сказать прямо. — Император здесь. В Сибири. Но он… он не в себе. Произошло нечто за гранью нашего понимания. Он прошел через древний ритуал с этим отшельником, Коловратом. Теперь его аура… она нечиста. Она пропитана скверной такой концентрации, какой я не видела никогда. Он холоден, отчужден, говорит не как человек, а как… чуждый нам разум. Я убеждена, что Коловрат или подчинил его волю, или вступил с ним в демонический симбиоз. Он… он больше не наш государь. Он — сосуд для чего-то иного.
Она делала паузы, давая ему прочитать между строк весь ее ужас, всю ее личную обиду, выданные за профессиональные формулировки.
Родион Старицкий какое-то время молчал, обдумывая услышанное. Но, когда он заговорил, в его голосе прозвучала неумолимая убежденность:
— Если государь впал в ересь, если его разумом и телом завладела скверна… то миссия Святой Инквизиции стоит выше клятвы любому монарху, пусть даже помазаннику Божьему. Мы давали обет защищать веру и человечество от тьмы, откуда бы она ни исходила. Ты поступила правильно, сестра. Держись. Мы уже в пути. Не делай глупостей и готовься. Мы скоро придем и вместе испепелим эту скверну.
Связь прервалась. Амулет в ее руке остыл, став просто куском камня. Анна бросила его на кровать. Тошнота подкатила к горлу. Её затрясло… Она только что, своими словами, подписала смертный приговор человеку, который был ей не безразличен.
Война за душу Императора была объявлена. И в этой войне она выбрала свою сторону. Она очень надеялась, что сделала правильный выбор…
Глава 15
Мраморная беседка утопала в багряном золоте осеннего сада. Глава Святой Инквизиции держал в тонких пальцах фарфоровую чашечку. Пар от горячего чая смешивался с морозной дымкой вокруг его дыхания. Родион наблюдал, как ветер, словно уставший танцор, кружил в вальсе алые и лимонные листья…
Его мысли кружили вместе с листвой, но были тяжелы и неуклюжи, как свинцовые слитки. В голове складывалась мозаика из донесений Анны… Образ императора, вдруг появившегося из Сибири, не складывался в целое. Слишком много противоречий в нем было. Слишком много… чуждости. При этом один из «императоров» был здесь… В Петербурге…
Но от мыслей его отвлекла неестественная тишина. Ветер замолчал. Осенний хоровод сбавил темп. Перед ним, как по волшебству, возникли пять фигур в белоснежных робах. Его личная «Звезда». Пять Великих Магистров, чей совокупный опыт исчислялся веками. Они были живым оружием против тьмы, мозгом и кулаком Инквизиции.
Самый старший из них, Магистр Павел, сделал едва заметный наклон головы.
— Вызывали, Святейший?
Родион медленно поставил чашку на стол. Звук показался ему оглушительно громким.
— Да, друзья мои… Вызывал. — Он помедлил, подбирая слова… — Мне не хочется в это верить. Сердце мое отчаянно сопротивляется. Но, возможно… наш Император не тот, за кого себя выдает.
В воздухе повисло напряженное молчание.
— Либо, — продолжил Старицкий, и его голос стал тверже, — в Сибири объявился его темный двойник. Ловкая, могущественная мимикрия. Это нужно выяснить. И если… если этот «двойник» окажется демонической сущностью, его придется уничтожить. Ради спасения души настоящего Государя и самой Империи.
Один из магистров, тот, что был помоложе, резко вдохнул.
— Святейший, насколько мне известно, наш Император сейчас в Зимнем и активно готовится к войне с османами. Я сам видел его… Верить в то, что это может быть двойник…
— Верно, брат Иоаким, — кивнул Родион. — И за ним вы тоже приглядите. Выберите самых лучших и самых незаметных людей для этой миссии. Нам нужна абсолютная ясность. В общем, — его взгляд скользнул по каждому лицу, — нельзя допустить, чтобы нами правил демон… Вы понимаете весь ужас и кощунство этой фразы?
Пять голов, как на параде, решительно кивнули. Лишь Павел слегка нахмурился.
— Есть только Бог, — провозгласил Старицкий. — Он дает власть, он ее и забирает. Все, от последнего крестьянина до помазанника на троне, должны об этом помнить. Вся операция должна пройти в строгой секретности. Ни слова за стенами нашей цитадели.
— С трудом в это все верится, — хрипло произнес Павел, ломая формальности. Его глаза, выцветшие от времени, смотрели на Родиона с мудрой усталостью. — Вы же помните, Святейший, как он архидемона уложил одной рукой! Сила, исходившая от него, была… божественной. Чистой. Я чувствовал это даже здесь…
— А теперь он вернулся с глазами из янтарного льда и душой, пропахшей скверной, — жестко парировал брат Иоаким. — Я внимательно прочел ваше письмо, глава. Доклад сестры Анны… В общем, я думаю, она не склонна к преувеличениям. Если она пишет, что от него веет хаосом, значит, так оно и есть!
— Анна Меньшикова? — вступил в разговор третий магистр, брат Андрей, низенький и коренастый. — А не может ли ее личная обида, ее… уязвленное женское самолюбие, влиять на ее оценки? Она была обручена с ним, а он ее отверг.
— Личная обида не заставляет течь кровь из носа от чужой ауры, — холодно заметил Родион. — Я доверяю ее опыту и ее чутью. Она одна из лучших новеньких.
— И я помню ту силу, когда здесь был прорыв, брат Павел… — Родион сжал руку в кулак. — Но лучше все перепроверить, чем допустить ошибку, цена которой — вечная гибель миллионов душ. — Он отпил глоток чая, но горечь во рту не исчезла. — Сами знаете, никто не застрахован от промаха. Особенно, когда работа идет во имя благой цели…
— А если мы ошибаемся? — не унимался Павел. Его упрямство было известно всем. — Если это он, настоящий, но израненный, изменившийся в борьбе? И мы поднимем руку на помазанника? На того, кто спас Империю от гражданской войны и демонического прорыва? Это будет величайшим грехом.
— А если это не он, и мы промолчим? — голос Родиона стал опасным шепотом. — Если мы позволим древнему злу воссесть на русский трон под личиной нашего царя? Какой грех будет страшнее? Ошибка или бездействие?
Старый маг потупил взгляд. Спор был исчерпан.
— Давайте обсудим детали, — Родион развернул на столе карту Сибири, утыканную зловещими метками. — У нас мало времени. Ваша «звезда» должна сработать безупречно.
И пять белых фигур сомкнулись вокруг него, погрузившись в мрачное планирование крестового похода против своего же Императора.
Николай с раздражением отшвырнул перьевую ручку. Она отскочила от стола и закатилась под ногу какому-то генералу.