Иван Кузмичев – Поступь империи: Поступь империи. Право выбора. Мы поднимем выше стяги! (страница 4)
Уняв раздражение, пытаюсь улыбнуться, вот только улыбка, скорее всего, была больше похожа на оскал. Да и лицо внезапно побледневшего Василия говорит о том, что все-таки часть моих эмоций вырвалась наружу.
– Не ко времени, видать. Проведать тебя приходил, Лешка. Пойду я…
– Иди, коли хочешь, – не стал удерживать его, прекрасно понимая, что вполне могу не сдержаться и сказать что-нибудь лишнее.
– Сегодня после обеда ребята хотят веселье устроить, с медведями и цыганами. Тебя ждать? – спросил приятель прежнего Алексея.
Принял решение о том, что эти «ломти» мне вовсе не нужны. Они могут принести немало бед не только мне, но и еще неокрепшей Руси.
– Мне еще нездоровится, Василий, отдохните за меня тоже.
– Хорошо, выздоравливай скорее. Нам тебя не хватает, Алешка!
– Конечно, самому надоело валяться, – честно отвечаю ему.
– Тогда пойду, пожалуй?
– Иди.
Василий перед дверью оглянулся и быстро встряхнул головой, словно прогонял навязчивые мысли.
«Что-то увидел ведь, – подумал я, медленно жуя. – Значит, выбора нет. Если они так хорошо знали старого Алексея, то меня наверняка раскусят. Что ж, придется признать, что мысль отгородиться от них удачна. Мне нужны люди – преданные и верные соратники».
Оставшись один, наверное, не смог бы сдержать рвущийся крик отчаяния. Вот только в голове постоянно мелькали образы незнакомых людей. Этого хватило, чтобы заставить себя сражаться со слабостью.
Шли минуты, очередной пласт информации обрабатывается, а я завис над пропастью. Слава всем, что счастливые моменты прожитых лет разгоняют мрачные тучи суровой реальности.
Внезапно в воспоминания детства влетают картинки чужого прошлого, с каждым мгновением становящиеся все ближе, родней! Но от этого знания на душе остался горький осадок утраты чего-то важного, родного – единства с самим собой, которое является для каждого самым тайным и нужным в бренной жизни!
Подошли к концу вторые сутки бодрствования. А понятней не становится. Остается лишь ждать. Время покажет.
Глава 2
Начиная с третьего дня, как я очнулся, прежние друзья Алексея начали странно посматривать. Им невдомек, почему царевич не принимает участия в забавах, столь любимых до непонятной болезни. Плюс ко всему непонятно, зачем были вызваны из ближайших деревень учителя.
Так прошла пара дней, пока ко мне вдруг не явилась (дабы поинтересоваться моим самочувствием, а заодно и тем, почему это я вдруг резко изменил своим привычкам) целая делегация во главе с верхоспасским попом Яковом Игнатьевым. Быть может, я и ответил бы всем им как-нибудь понятнее, придумал бы что-нибудь этакое, чтобы они надолго от меня отстали, но вот когда эти пришедшие с перегарной вонью заморыши начали чуть ли не кричать на меня – вот тут мое терпение лопнуло. Я понимаю, что конспирация и все в этом духе – дело важное, но вот самоуважение для меня все же стоит на первом месте.
В итоге пятерку моих бывших друзей вышвырнули гвардейцы, предварительно наградив каждого из них зуботычиной. На следующий день все пятеро пришли извиняться, но их, естественно по моему личному приказу, не пропустили, оставив околачиваться возле дворца.
Следом за этим неприятным инцидентом наступил черед других, пусть мелких, но все же уязвляющих мое самолюбие случаев. Кои начались с приезда моего номинального воспитателя Александра Меншикова, назначенного таковым самим царембатюшкой…
В один из дней, ближе к обеду, когда был сделан перерыв между занятиями, ко мне в комнату зашел молодой мужчина, одетый по последнему слову европейской моды: в сером парике, темно-синих туфлях, с каким-то бантиком и в темно-зеленом камзоле, поверх которого был небрежно накинут меховой плащ. Легкий прищур глаз и чуть надменная улыбка, говорящая людям: мол, давайте копошитесь, а я посмотрю на вас сверху…
«Алексашка Меншиков, – тут же всплыло в моей памяти. – Вот ты какой, полудержавный властелин, как сказал Александр Сергеевич. Пожалуй, в нем действительно что-то есть», – внимательно приглядевшись к гостю, подумал я, убирая на край стола перо с чернилами.
– Добрый день, ваше высочество, – слегка кивнул он головой, словно сделав мне одолжение. – Я тут проездом в Москве, решил вот своего воспитанника проведать, разузнать, что да как… Может, помощь какая тебе нужна?
Светлейший князь даже не пытался скрыть своего отношения ко мне как к давно списанной шахматной фигуре, в руках которой нет ни силы, ни власти. А если знать о его близости к Петру и пронырливости, его уверенность могла быть вполне обоснованной.
– Наш государь-батюшка изволит тебе проверку знаний устроить… через пару месяцев. Смотри, если все так же будешь с монахами болтать да девок дворовых мять, вломит он тебе, как в прошлый раз, опять неделю сидеть не сможешь.
Сказал и ухмыльнулся, внимательно смотря мне в глаза, ожидая там что-то увидеть. Однако через несколько секунд игра в гляделки прекратилась, Меншиков отвел глаза в сторону, подойдя к открытому настежь окну с видом на площадь.
«Вот урод! – удивился я, глядя на него. – Давненько так со мной не разговаривали, очень давно, еще со школьной парты. Правда, тогда у собеседника был разбит нос и не хватало пары зубов после разъяснительной работы. – Что ж, коли так, он хочет сам…»
– И что из этого? – спросил я, не отойдя в полной мере от его хамского поведения.
– Да то, что опять неудовольствие от царя получишь. Тогда поймешь, что да как…
– А тебе-то какое дело, булочник? – как можно дружелюбней улыбнулся я ему, глядя в краснеющую от моих слов физиономию. – Помочь мне чем-нибудь желаешь?
Быть может, мне не стоило этого говорить, но в тот момент я буквально наслаждался видом краснеющего лица будущего генералиссимуса. Хотя услышать мои слова никто не мог, да и желающих совершить данное действо (при обнаружении, конечно) по головке не погладят, скорее приласкают батогами, к примеру. Но все-таки светлейший князь Ижорский был явно недоволен моими словами, будто до того, как я реквизировал тело прежнего Алексея, царевич не отличался непокорностью и исправно терпел унижения.
«Странно, такого просто быть не может, здесь явно что-то не то. Видимо, Петр последний раз действительно сильно осерчал на сына, если уж фаворит столь пренебрежительно относится ко мне», – сделал я себе мысленную пометку, намереваясь чуть позже обдумать открывшуюся информацию.
Встав со своего места, Меншиков уже было открыл рот для ответа, но, видимо, кое-что вспомнив, тут же его закрыл, лишь зло выдохнув сквозь сжатые до скрежета зубы, прищурил глаза и вышел из комнаты, оставив меня наедине с самим собой.
Говоря о череде маленьких неприятностей, я нисколько не преувеличивал то, чему сам стал свидетелем, порой искренне удивляясь тому, что видели мои глаза. Еще не успела осесть пыль с ботфорт светлейшего князя, почти что вылетевшего из моего дворца разъяренным барсом, как я решил устроить себе перерыв и провести рекогносцировку местности. То есть познакомиться с Первопрестольной лично.