Иван Курчавов – Цветы и железо (страница 77)

— Ровно через час мой глубокоуважаемый отец будет поднимать свой первый тост за справедливость и гуманность, не свойственные большевизму и присущие только национал-социализму!

— Ты шутник, мой мальчик! — добродушно проговорил старший Мизель и похлопал сына по щеке мягкой ладонью.

— Господа! Ровно час назад мы беседовали с сыном (я уже представил его вам), и он подробнейшим образом информировал меня, что ему удалось сделать за короткий срок в этом маленьком городке Шелонске. Мое сердце наполнялось счастьем и гордостью. Большевики называют нас самыми ругательными словами, но им не скрыть того отрадного факта, что наша армия на своих, штыках принесла в Россию свет, культуру, западную цивилизацию. Полнейшая гармония интересов освобожденного населения и немецких военных властей! Подлинная свобода, гуманность и справедливость! Даже те, кто под влиянием большевистской пропаганды косо посматривали на наших доблестных рыцарей, теперь дарят своим защитникам хлеб-соль, еще издали снимают шапки, чтобы отвесить низкий благодарственный поклон. Господа, я мог бы говорить и час, и два, так много сделано немцами на этой земле, но самые лучшие слова и самые длинные речи не в состоянии выразить того, что произошло. Поднимем тост за того, кто сумел родиться вовремя и осчастливить нашу планету, — за нашего фюрера Адольфа Гитлера! Хайль, господа!

Старший Мизель любил произносить речи, и он умел это делать. Выждав, когда гости прокричат «хайль», он осушил свой бокал. Посматривая на гостей — представителей Красного Креста, корреспондентов газет и радио, он думал о том, поверили они ему или нет и, главное, поверят ли они ему завтра, когда на широкой зеленой поляне длинной и страшной полосой протянутся полуистлевшие, смердящие трупы взрослых и детей, стариков и женщин. Какое впечатление произведет это зрелище на присутствующих? Не усомнились бы они, не сказали бы у себя на родине нечто противоположное задуманному. Ему хотелось, чтобы все было так, как он наметил: кто будет копаться в трупах и искать доказательств? А если и начнут искать, обнаружат то, что нужно службе безопасности. И все-таки что-то заставляло его тревожиться: удачно закончится эксперимент — лучшее будущее обеспечено и ему, и сыну, неудачно — не сносить тогда головы!..

Гельмут, как и отец, был одет в добротный, ладно сидящий гражданский костюм. Он был в нем красив и еще более строен. Взглянув на отца, мягко улыбнулся ему и заговорил тихо, вкрадчиво. О чем? Как он впервые в прошлом году оказался на полях России, как он ужаснулся всему тому, что увидел, как начал постепенно таять лед недоверия и его, Гельмута, окружили добрые люди из русских, стали усердно и самоотверженно помогать.

— Послезавтра вы увидите русского профессора Петра Калачникова, — с приятной улыбкой произносил Гельмут Мизель, — На нашем скромном ужине присутствует помощник коменданта Шелонска господин Хельман. Он мог бы рассказать, как жизнь заставила этого русского профессора прийти к нему и сказать: «Я с вами, господа национал-социалисты, с вами до конца жизни, до победного конца!» Сегодня вы увидите русского священника, который мужественно и благородно осуществляет свою великую миссию на освобожденной земле. Нам пока мешают коммунисты, ушедшие в леса. Могу заверить вас, что из лесов они уже никогда больше не выйдут!

И снова возглас «хайль» — ревущий и звонкий; только вертлявый швейцарец из Красного Креста молчал и демонстративно сжимал губы, всем своим видом показывая, что он здесь нейтрален.

— На мой взгляд, господа, — сказал, поднимаясь, долговязый рыжий эсэсовец, он уже был пьян, и его слегка покачивало, — на наш взгляд, господа, надо больше пускать в расход. Русских много, нас мало. Пусть будет больше победителей и меньше побежденных!

Швейцарец встал и хотел выйти из помещения. Гельмут Мизель догнал его и стал упрашивать, чтобы тот вернулся. Уговаривать его долго не пришлось.

— Господа, Красный Крест для того и существует, чтобы облегчать страдания людские. Мне страшно слышать такую речь, какую только что произнес господин офицер, — сказал швейцарец и сел на свое место.

— О да! — пытался сгладить инцидент старший Мизель. — Наш дорогой и уважаемый коллега позабыл, что он находится не на поле брани. За мир и единодушие в нашем обществе!

Странно, никто не говорил о том, что произойдет в Шелонске послезавтра! Стыдливость или брезгливость? Молчали хозяева вечера, молчали и гости. Потом заговорили, но о другом.

Гельмут Мизель стал рассказывать о новом немецком боевике «Женщина по мерке», который предстояло гостям посмотреть завтра, об артистах и артистках, участвующих в фильме. Это было куда интереснее, и разговор был поддержан всеми. Даже нервный рыжий эсэсовец вставил свое замечание, что кинозвезды ему всегда нравились и с одной из них у него был роман. Швейцарец заявил, что он обожает кинозвезд, но они недоступны. Одним словом, разговор отошел от политики и быстро наладился, чему были очень рады и старший, и младший Мизели.

«Телефункен» нес из Дейчланда тихие, мелодичные вальсы и нежные женские голоса. Давался концерт для фронтовиков, и берлинские шансонетки старались успокоить потрепанные нервы завоевателей. В ночной тишине города по-особенному прозвонил колокол — протяжно, задумчиво и печально. Гельмут вздрогнул от неожиданности.

— Что это за праздник? — спросил швейцарец.

— У русских почти каждый день праздник! — громко ответил Гельмут. — Молятся они днем и ночью.

Но про себя подумал, что это не церковная служба: так поздно она не бывает и без разрешения не проводится. Улучив минуту, Гельмут вышел в коридор и приказал солдату немедленно бежать в домик попа и узнать, что там произошло. Он вернулся в комнату, большую и ярко освещенную, — здесь до войны помещался городской почтамт — и сказал, что русский священник молится за здоровье высоких и дорогих гостей.

Старший Мизель был доволен сыном и дал ему возможность проявить свой организаторский талант. Не так часто наблюдает отец за сыном в деловой обстановке! А это нужно было: недавно у рейхсфюрера Генриха Гиммлера освободилась вакансия — адъютант для особых поручений. Что ж, Гельмут вполне может подойти!..

Официант незаметно сунул Гельмуту записку. Тот прочел и чуть побледнел, но виду не подал. Протянув записку отцу, он стал рассказывать гостям, что недавно побывал почти в самом Петербурге, что там ужаснейший голод и все только и ждут, когда в город вступит германская армия.

Тем временем старший Мизель читал короткое донесение:

«Господину штурмбаннфюреру СС Г. Мизелю.

Докладываю о причинах звона в шелонской церкви. Священник повешен на пороге своего дома с надписью на доске: «Больше не будешь гнусавить: «Многие лета фюреру!» Звонила собака, к ошейнику которой привязана веревка от колокола. Спасти священника не удалось».

— Это сделали большевики? — шепотом спросил отец у сына.

— Нет, — так же тихо возразил сын. — Большевики бы написали, что он предатель Родины и пособник немецко-фашистских оккупантов. Это наверняка сделали верующие. Дело в том, что после первой службы, когда поп стал молить за фюрера, они покинули церковь. Сегодня я приказал: каждому дому послать двадцать второго июня по одному верующему на благодарственный молебен. Убийство совершено для того, чтобы такого молебна вовсе не было.

— Понятно, — ответил старший Мизель. Еще никогда он не чувствовал себя так неуютно и нехорошо.

Швейцарец предложил спеть веселую немецкую песенку, и Гельмут охотно поддержал его. Пели громко, но далеко не стройно: мешал и акцент, и сильные винные пары, да и голосов хороших недоставало, чтобы подтянуть песню.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Запели! — сказал Сашок, кладя руку на плечи Тане и бережно прижимая ее к себе.

— А что, им не петь? — прошептала Таня. — Вином их напоили, наелись они досыта, завтра для них представление во рву.

— А потом будут рассказывать о зверствах большевиков. Придумать бы за неправду страшное наказание. Говорят, в некоторых странах ворам рубят ту руку, которой они совершили кражу. Почему за злостный обман не лишать языка?

— Много безъязыких на свете будет… А фашистов мало лишить языка, — возразила Таня. — Без языков они будут еще злее. Этих палачей надо лишать головы.

— Фашистов? Только так! — поддержал Таню Сашок.

В доме, где давали банкет Мизели, пение сменилось музыкой. На улице тоже пели, играл аккордеон. С наступлением сумерек в городе появлялось все больше и больше подгулявших эсэсовцев. Сашок очень боялся за Таню и после обеда не выпускал ее из комнаты. Оказав кое-какую помощь киномеханику в его будке, Сашок подмел пол в фойе и в большом зале кинотеатра, пояснив своему начальнику, что работница, то есть Таня, чувствует себя неважно: у нее обострение туберкулеза и общее недомогание.

Он опасался за нее и сейчас: а вдруг в комнату ворвутся пьяные эсэсовцы?

Было уже темно, а они не зажигали огня. Окно плотно прикрыто несмотря на духоту, дверь — на замке. И сидят они тихо, неподвижно, чуть слышно перешептываясь.

— А этот Мизель, полковник, так взглянул на нас, я даже перепугалась, — сказала Таня.

— Киномеханик говорил, что завтра или послезавтра нас переселят в другое помещение, ему об этом майор Мизель сказал, — ответил Сашок.