Иван Курчавов – Цветы и железо (страница 30)
Как поможешь и как выручишь?
И все же он старался успокоить себя, внушая мысль, что легенду Таня знает хорошо, вывернется, представится глупышкой. Нагрянут с обыском — ничего не найдут, кроме грязного полушубка, овчин да надежных немецких документов.
А уже наступили сумерки. Никита Иванович подходил то к одному, то к другому окну. Маленькие маневровые паровозы, кряхтя, тащили платформы, груженные песком, битым кирпичом, бревнами: где-то противник вел оборонительные работы; это тоже очень важно, и об этом надо будет донести. Как и накануне, к фронту двигались длинные составы с пушками, танками, продовольствием, пехотой, а с фронта возвращались тысячи покалеченных солдат и развороченная в боях техника.
Когда Никита Иванович, занятый наблюдениями, отвлекся было от своих тяжелых дум, в комнату тихо и незаметно вошла Таня. Поленов хотел поругать ее, но, когда увидел ее глаза, полные слез, участливо спросил:
— Что случилось, Танюша? Где ты была? Почему ты плачешь?
Она села у стола, положила голову на стол и заплакала навзрыд.
— Я Сашка… видела… Наверно, это он…
— Каким образом, Танюша? — Поленов подсел к ней.
Таня посмотрела на него, из ее глаз безостановочно текли слезы.
— В обед по улице гнали колонну пленных, — начала она, — один был очень похож на Сашка. Я ждала целый день. Их гнали обратно, на рабочий поезд. Лагерь, говорят, где-то между Низовой и Шелонском. Вижу, ну настоящий Сашок! И он как посмотрел на меня, я сразу и заплакала. Худющий, рваный, тело голое видно, это в мороз-то! Ноги обернуты тряпками. Я — как будто в сторону: «Сашок!» Он оглянулся. Это он!
— А ошибиться ты не могла?
— Нет! Я его в любом виде узнаю. Это — Сашок.
Трудная задача встала вдруг перед Поленовым: отругать Таню, запретить поиски Сашка? Конечно, запретить надо. Но девчонка тогда затаит обиду: первая у нее любовь… Да она на все пойдет, чтобы добиться своего. И попадется при первом же случае: парень не знает про легенду Тани, не имеет представления, что за работу она тут выполняет. Назовет ее своим именем. И провалится все предприятие Никиты Ивановича Поленова, опять останется штаб без своего глаза на Низовой.
— Это надо серьезно обдумать, дочка, — сказал Никита Иванович. — Пойми, что населению запрещено всякое общение с пленными, даже кусок хлеба нельзя подать. Тебя схватят, его схватят. Он ничего не знает, будет говорить о тебе всю правду. И капут. Тебя повесят, его тоже. И меня за компанию.
— Но ему, если это он, батька, все равно надо помочь! — упрямо произнесла Таня.
— Трудно. Куда их гоняют, на какие работы?
— Аэродром строят, уже почти готов. В трех километрах от Низовой.
— Видел. Скоро готов, говоришь?. Надо будет сообщить полковнику!
— Вот на аэродром и гоняют, — обиженно сказала Таня, заметившая, что батьку больше заинтересовал аэродром, чем судьба Сашка.
— Так, так… — задумчиво проговорил Никита Иванович. — Свяжемся с полковником. Он что-нибудь придумает: есть же у них контакт с партизанами. Вот и поручат им. А ты больше туда ни шагу. Тяжело, знаю, но такова у нас с тобой служба, Танюха!.. Помнишь наказ полковника: разведчик, сознательно нарушивший правила конспирации, подлежит самому суровому наказанию?
Она долго думала, потом ответила:
— Помню… Трудно будет, батька, но все, что ты сказал, я сделаю.
— Опрометчиво поступила — это плохо, а за честность — молодец! — похвалил Поленов. — Только надо было предупредить, переволновался я за тебя здорово!
— Если бы предупредила, ты от себя не отпустил бы…
— Наверняка не отпустил бы, — согласился Поленов.
— Вот видишь! А вообще-то я тебе, батька, скажу, что за меня беспокоиться не надо. Еще бабушка, когда я была маленькой, говорила: нашей Таньке палец в рот не клади.
— Хвастунья, — дружелюбно проговорил Никита Иванович. — Пусть все так, как ты говоришь, но уговор остается в силе. Без моего разрешения — ни шагу.
Таня кивнула головой.
Никита Иванович уже на второй день решил прогуляться к аэродрому. Хотя Низовая находится в двух десятках километров от Шелонска, здесь он бывал редко, разве только проездом в Москву или на юг. Низовая ему не нравилась и раньше: за грязь весной и осенью. Зелени в поселке было мало, цветов еще меньше; нет-нет да и встретишь, бывало, соломенную крышу, поломанный забор или неказистый фронтон с выставленными будто напоказ вениками.
Этой осенью Низовая была еще невзрачней. На месте сгоревших домов одиноко торчат печные трубы, в которых тоскливо завывает ветер. Стекол нет во многих окнах, их заменили доски, картон и тряпки — все, чем можно прикрыть зияющую пустоту.
Поселок кончился. Дорога, прямая и широкая, долго петляла по низменности; кое-где она разрезала густые заросли ивняка и ольховника.
«Аэродром строят… Тут и площадок хороших нет, кругом болота да трясина, — рассуждал Поленов. — Вот поэтому и строят, чтобы наши не догадались! И полковник пока ничего не знает, иначе дал бы задание. По своей инициативе донесем, так оно даже будет лучше!»
Аэродрома пока не видно. В закрытых автомашинах проехали солдаты, Никита Иванович сошел на бровку: фашисты с присущим им «остроумием» могли задавить одинокого прохожего.
Впереди замаячила фигура. Навстречу Поленову шел низкорослый человек в длинной, до пят, шинели какого-то неопределенного цвета. На рукаве у него зеленая повязка полицая. Вероятно, полицай сменился где-то с поста или патрулировал на шоссе.
«Обожду, пусть пройдет», — подумал Поленов и стал снимать сапог, делая вид, что ему нужно переобуться.
— Куда идем? — спросил полицай.
— Куда нужно, туда и идем! — ответил Поленов несколько рассерженным тоном, желая этим показать полицаю, что его он не боится и ему нет нужды отчитываться: мало ли куда нужно идти человеку; желаешь проверить документы, — пожалуйста!
— Ну-ну, — сказал полицай: ответ ему явно не понравился.
— Иду по делам, — поправился на всякий случай Поленов и разогнул спину.
— Куда же? — спросил полицай.
— Отсюда не видно, — попытался отделаться шуткой Никита Иванович.
— Ну-ну…
Пристально осмотрев Поленова, полицай спросил:
— На аэродром?
— В Торопино.
— Ну-ну.
— Да, туда, вот тороплюсь, — пояснил Никита Иванович.
После паузы, все еще всматриваясь в спокойное, безразличное лицо Поленова, полицай сказал:
— Торопино по другой дороге.
— Разве? — удивился Поленов. — Значит, ошибся. Вот те раз! А как выйти на торопинскую дорогу?
— Я помогу. Идемте.
«Вот ведь привязался!» — думал Поленов. Он ненавидел полицая, но старался показать ему, что весьма признателен за помощь. Никита Иванович стал жаловаться на свою горькую судьбу: как его раскулачили, сколько лет он мыкался по лагерям и другим невеселым местам, как трудно работать сейчас в кузнице, в которой мехи прохудились и едва нагнетают воздух, а в Торопино, говорят, можно достать хорошие мехи, кузнец продает.
Полицай произносит свое «ну-ну» то ли с сочувствием, то ли с насмешкой. Лицо у него тусклое, голос детский, писклявый. Самое характерное у него — глаза, красные, словно плотичьи.
— Так где же выйти на дорогу? — спросил Никита Иванович, когда они уже подходили к станции.
— В нашем участке есть человек из Торопино, он расскажет.
«В полицейский участок тащит, вот подлец! — про себя ругнулся Поленов. — Видно, меня он прихватил по своей инициативе. Этот работает на немцев с душой… А есть ли смысл идти с ним в полицейский участок? А если их, полицаев, там много и среди них окажется кто-то знакомый? Или из деревни Любцы, откуда родом Никита Поленов? Взял да и нанялся в полицию настоящий любцовский кулак?.. Попался, ай-ай! А еще Таньку вчера ругал!.. Ругал правильно, нельзя нам так запросто прогуливаться!»
— Я вас затрудняю, вы, наверно, только с поста, усталые? — начал Поленов. — Может, я и сам найду эту дорогу?
— Ну-ну! — уже прикрикнул полицай.
Они проходили мимо здания гестапо. «Нет, к полицаям я не пойду!» — решил Поленов.
— Одну минуточку, — торопливо произнес он, — я до лейтенанта Эггерта. Одну минуточку! Дело до него большое!
«Эггерту скажу, что видел двух подозрительных, шел за ними следом, да вот задержал полицай: ему объяснять не стал… Жаль, что потерял из виду тех!.. Если сразу пойти, может, еще и догоню…»
— К господину лейтенанту Эггерту! — доложил Поленов, входя в комнату дежурного.
— Будет через час.
— Разрешите обождать?
— За дверью.