Иван Курчавов – Цветы и железо (страница 15)
Поленов нащупал за пазухой карту и компас.
— Батька, ты уже встал? — спросила Таня, и Никита Иванович вздрогнул от неожиданности.
— Встал. А ты пока отдыхай.
Но Таня уже сидела на своей жесткой постели, поджав под себя ноги. Потом она подползла к Поленову и взглянула на карту, зябко потирая покрасневшие от холода руки.
— Так, так, — удовлетворенно проговорил Никита Иванович. — Отдельное дерево слева. Тригонометрическая вышка справа. Идем, Танька, прямо. Мы сейчас выйдем на просеку, а по ней — к домику лесника. Если выйдем, значит, научились читать карту.
— Мы тоже учились читать карту, а когда ходили по азимуту — иногда выходили в противоположную сторону! — Она заложила руки в карманы поношенного полушубка с грязным, когда-то серым воротником.
— А к столовой вы всегда выходили правильно?
Таня улыбается и кивает головой. Она несколько минут молчит, погруженная в свои думы-заботы, а потом спрашивает:
— Батька, а бой под Шелонском кто-нибудь видел?
— Видел тот, кто сам воевал, — отвечает Никита Иванович.
— А из жителей? — допытывается она.
— Жители, конечно, в это время в окопах и подвалах сидели. На теперешний бой со стороны не посмотришь, да и удовольствие маленькое из-за любознательности голову терять.
— А раненых или убитых кто подбирает после отступления, немцы?
Никита Иванович уже догадывается, к чему она ведет свой разговор, и отвечает осторожно:
— Чаще всего приказывают похоронить населению ближайших деревень. А раненых иногда подбирают местные жители, а иногда — санитары противника.
«Скорей всего, такие санитары не подбирают, а добивают», — думает про себя Никита Иванович, но не хочет расстраивать девчонку: она полна забот о Сашке, сколько раз уже задает подобные вопросы.
— Ну а если раненый излечился, куда его тогда?
— В лагерь, на работу.
Она тяжко вздыхает и тихо говорит:
— Все равно я отыщу Сашка, все равно…
Болото с низкорослым кустарником давно пройдено, теперь они идут по густому сосновому лесу, стараясь не ступать на сухие сучья, обходя полусгнивший и трухлявый валежник.
— А вот и просека, Танька! — возбужденно произносит Никита Иванович. — А там, смотри, смотри, и домик лесника. Совершенно точно: обшит зеленым тесом, труба из красного кирпича!
Дом действительно такой, каким рисовал его полковник: высокая труба, два сухих веника в залобке, три окна впереди, а два — на правой стороне, там, где шесть ступенек ведут к двери, обитой потускневшей парусиной.
Поленов ударил по двери ладонью.
В доме — ни звука.
— А ну-ка, я сапогой! — В шутку он всегда говорил «сапогой».
И только тогда они услышали глухой, дребезжащий, сердитый голос:
— Чего стучишь так? Лучше головой ударь!
— Двери жалко! — ответил Поленов.
— Оно и видно!
Дверь приоткрылась, в сенях показался седой старик. В его живых настороженных глазах Никита Иванович уловил немой вопрос: «Кого это нелегкая принесла?»
— Чего тебе? — спросил старик недружелюбно.
— За лошадью пришел, — ответил Поленов: так наставлял его полковник.
— Какую тебе лошадь? — удивился старик.
— Да ведь какую не жалко будет!
— Что ж в дверях остановились? — лесник сменил тон. — В дом проходите!
Они миновали темные сени и очутились в полуосвещенной большой комнате с квадратным дощатым столом посредине и с длинными скамейками вдоль стен. За печью, побеленной синеватой глиной, висел цветистый ситцевый полог, прикрывавший кровать.
Печь была жарко натоплена. Таня не удержалась и зевнула. Старик заметил это. Стало ли ему жалко девушку, или он хотел вести серьезный разговор наедине с мужчиной, — он раздвинул полог и предложил Тане отдохнуть на постели.
Поленова он пригласил в красный угол, где висели две маленькие, потемневшие от времени иконки. На хозяине была плотная льняная рубашка, подпоясанная плетенным из шерстяных ниток поясом, на ногах — стоптанные черные валенки.
— Ну, поясняй, что от меня требуется? — спросил он, снимая валенки и потирая затекшие старческие ноги.
— Лошадь, телегу, куски железа, подковные гвозди, кузнечные мехи.
Лесник, нахмурив седые, вытершиеся брови, повторял, слегка шевеля губами:
— Конь будет… телега будет… железо будет… мехи есть… С подковными гвоздями похуже дело… Были, поищу… фунта три или пять… — Он строго посмотрел на Поленова: — Оттуда?
— Оттуда, отец.
— Дочка?
— Дочь.
— Наши скоро вернутся?
— Вернутся. А скоро или нет — Москва знает.
Старик сокрушенно покачал головой:
— Ждут люди, скоро глаза до дыр протрут.
Лесник был немногословен и, обмолвившись еще несколькими фразами, ушел из дому. Поленов посидел, посмотрел в окно, взглянул на теплую печку, и ему тоже захотелось прикорнуть. Но не успел. За окном послышалось скрипучее тарахтение. Он быстро соскочил с печки. Лесник уже распрягал упитанную вороную лошадь, поглаживая ее по лоснящемуся крупу. Телега была громоздкая, на деревянном ходу, такая и требовалась Никите Ивановичу.
Ночью Поленов отлучился часа на два; он отыскал портативную радиостанцию и остальной груз, упрятанный во мху, под кустом можжевельника.
Ночь прошла спокойно.
Рано утром лесник ушел осматривать свои владения, а попутно разведать, что творится на ближайших дорогах.
Поленов с Таней принялись за работу. Никита Иванович отодрал доски и в широком задке телеги сделал несколько углублений, там хорошо поместились рация, карта, компас, деньги, последние номера «Правды».
— А ты, батька, не только кузнец, — одобрительно сказала Таня.
— Мы с тобой, Танька, должны быть мастерами на все руки. И халтурить нам нельзя.
— Нельзя, батька! — согласилась Таня. Она забросила руки за голову и приподнялась на цыпочках. — Батька, а ты поэтов всех знаешь? — спросила она, с улыбкой посмотрев на Поленова.
— Всех поэтов знать трудно. Многих все же знаю. На «вы» знаю!..
— А кто вот это написал?
Ну, кто? Быстро!
Поленов подумал, вспоминая, и чистосердечно признался:
— Не знаю, Танька.