Иван Кулаков – Я родом из страны Советов (страница 13)

Мы доехали до станции Шаховской. А дальше – до станции Сухиничи. Эта станция находится в калужской области, а в центре этой области – в городе Калуга – располагался эвакогоспиталь, где я чуть позже и оказался. Ну а тогда мы продвигались от Шаховской до Сухиничей – по тылам шли.

Однажды наш командир по дурости повел целый взвод солдат (человек 30) по открытому полю, которое немцами издалека очень хорошо просматривалось. Оно уже пристрелено было немецкой артиллерией. А нас по этому полю прямо строем повели, причем мы еще без оружия были… Естественно, немецкая артиллерия нас расстреляла – много погибших было. Получается, что еще не дойдя до пункта назначения, мы потеряли половину взвода.

В части, куда нас привели, были большие потери среди и солдат, и командования. Там меня назначили помощником командира взвода – потому что с девятью классами образования я там был самым грамотным, тем более еще и москвич. Работа эта хозяйственная: получение, дележ продуктов, патронов, вещей, принадлежностей…

Интересно, как там делили продукты – водку, сахар, хлеб… Во взводе было три отделения. Я как помощник командира делил продукты между взводами, а там уже сами делили. Вот, например, выдается буханка хлеба на пять человек… Какой-то солдат ее разрезает на пять частей, но части эти получаются неодинаковыми – невозможно ровно разрезать. Солдаты, естественно, возмущаются – солдат же всегда голодный. Тогда делали так: какой-нибудь солдат, пользующийся уважением, отворачивается, а командир отделения показывает кусок и спрашивает: «Это кому?». Солдат отвечает: «Иванову!». Иванов подходит и берет этот кусок хлеба. «А это кому?» – «Петрову!». Тогда Петров забирает и т.д. Также сахар делили – разделят ложками по кучкам, и то же самое начинают. Табак еще таким образом делили. Этот способ дележки, во-первых, занятным был – интересно же, а во-вторых, считалось, что так получается добросовестно, по-честному.

Еще у нас были нацмены – национальное меньшинство. В Советском Союзе всегда было много разных народностей, но были и особенно маленькие. Водку они не пили, свинину не ели. И иной раз с ними было удобно дело иметь: у них можно было водку выменять на сахар… А водку нам не каждый день давали. А только когда в наступление надо было идти или еще что-то в этом духе… Вот так мусульманину водку дашь, а он уже знает, что когда будут водку в следующий раз выдавать – он мне ее даст. Они свинину не едят, а тушенка-то из свинины была… Мы, бывало, к ним набивались в компанию: вот выдают банку тушенки на троих, а они не едят. Значит нам больше доставалось, но я им взамен мяса хлеба давал. Вначале они вообще отказывались по убеждению, ну а потом говорят, мол, тушенку мы будем есть, но сало – нет. А в конце концов вообще все стали есть. Хотя от водки некоторые продолжали отказываться. А некоторые даже там с ковриками молились потихоньку, а тогда это позором считалось – в Советском Союзе все были антихристы.

Однажды нам давали на ужин кашу гречневую – очень вкусную, со шкварками. Но она была совершенно несоленая. Что делать? Мы, солдаты, подняли там хай, мол, как так есть?.. Тогда старшина роты быстро сообразил – давай, говорит, всем по селедке на троих, чтобы солонее было. А как селедку на троих делить? Но как-то разделили.

Был у нас один нацмен – из гор Восточной Азии… Религия этой национальности не позволяла ему убивать людей и даже прикасаться к оружию. И как ему быть? Командир взвода с ним разговаривал-разговаривал, но убедить его никак не мог и в конце концов поручил это мне. Я его тоже и так и сяк убеждал, а он ну ни как не соглашается – боится, орет, бесится… Другие солдаты уже смеялись тогда над нами. Но все равно надо же было как-то его приучить. И вот как-то раз я вытащил из винтовки этого нацмена затвор и незаметно ему в карман шинели положил. А ребята-то все это заметили – и все смотрели, ждали, когда же он руку в карман положит и на затвор наткнется. А он все не кладет и не кладет руки в карман. Ну а что делать? Под конец этому парню намекнули, что, мол, в кармане у него есть что-то… Он туда руку сует, затвор этот замечает… И как заорет! И бегал кругами, и в костер прыгал… Мы уж сами не рады были, что такое придумали с ним. А он к командиру взвода побежал, потом обратно вернулся… Затвор-то он никак из кармана вытащить не может. Ну потом нам уже жалко его стало, да и ребята все уже на меня поглядывают – мол, надо что-то делать, парень же с ума сходит. Ну мы у него затвор вытащили… Вроде обошлось. А что потом с этим парнем стало, я уже и не помню… Кажется, его извозчиком взяли куда-то.

Нашу часть перевели в какой-то глухой лес – там мы и остановились. Уже фронт был близко, бомбежки слышны были, грохот артиллерии, немецкие самолеты через нас летали. Мы чувствовали, что бои уже рядом. Там мы разместились и начали заниматься военными делами – подготовкой. Я был уже рядовым, потому что прибыли командиры и из помощников меня убрали. А так как у меня было образование 9 классов – больше, чем у многих других – меня определили в минометчики… В минометном взводе тогда было очень мало людей. Минометы были маленькие – мины 50 мм диаметра, самая большая часть – это минометная труба и плита, в которую та труба упиралась. В трубу мину закладываешь – она и взлетает сразу.

Гремело, конечно, но уши мы никогда руками не зажимали – не до того было. Но вообще я из этого миномета ни разу не стрелял, а только плиту носил – она примерно 20 кг весила – и, когда стреляли, я подавал мины. Т.е. я был минометчик самой низшей категории.

Жили мы в землянках – строили их сами. И ночевали в этих землянках, прятались от дождя, от холода… А как их строили? Сначала землянки рыли для командиров – копали яму глубиной примерно в метр, посередине ямы еще делали углубление в 50 см – туда человек потом ноги ставил. Потом из нижней ямки лесенку делали – все из земли. А в противоположной от лесенки стене выкапывали круглое отверстие для печки, сверху – трубу с набалдашником – чтобы искры не шли. Посередине землянки еще стол стоял. А сверху – плащ-палатки натягивали или козырек из палок делали, если долго там надо было стоять. Потом эту крышу обставляли дерном. Вот такие землянки были у командиров. А командиру полка и блиндаж делали и иногда даже окошки маленькие.

Кстати, командир полка и вовсе жил в машине – какой-то американской, ну а рядом все равно был блиндаж, чтобы туда можно было спуститься.

Солдаты сами себе землянки рыли. Вырывали ямы, без всякой печки там, а ямку маленькую делали не посередине, а перед самым входом – солдат ступает сначала в это углубление, а потом ложиться на основную часть. Летом землянки накрывали плащ-палатками, а зимой – уже как получится, как солдат сам решит. Такие землянки мы обычно на двоих рыли.

Командиры нас тогда подготавливали к выходу на фронт и боевые позиции: каждый день мы занимались, повторяли курс молодого бойца – азы боевого искусства: как стрелять, как ходить в атаку, как маскироваться… Этот курс должен был пройти каждый человек на фронте – от повара и до командира. До войны-то в армии еще порядок был, а потом пришли молодые все, неопытные, поэтому учиться было необходимо. Учебных минометных стрельб не проводили, а изучали это дело теоретически. Особенно мне запомнилось учение по штыковому бою – нас там учили, как винтовкой отбиваться от штыка. Самое главное, что я там понял: когда пырнешь противника, нужно штык скорее вытащить, иначе следующий подбежавший противник может тебя убить. На деле это было довольно сложно…

Нас тогда командиры подготавливали к выходу на фронт: в любое время могла поступить команда «На фронт», а мы же не готовы были, вещи не собраны, а надо оставить землянки пустыми. И вот мы так тренировались: ночью вдруг «Тревога!», все соскакивают, одеваются, выходят в строй… Проходим в строю километров пять, а тут – «Отбой! Ложная тревога». Мы и привыкли так. Однажды сказали нам: «Тревога!», а ребята говорят, мол, опять сейчас только на два километра, некоторые и не одели фуфайки, портянки, не стали брать ничего… А это была тогда самая настоящая тревога.

Долго тогда шли по снегам, миномет везли на лыжах, а не на спине несли. Очень уставали – 50-55 минут пройдем, отдыхаем…

Фронт уже недалеко был, и нам сказали, что к вечеру мы должны занять позиции, окопы. Солдаты, которые раньше это место держали, уже ушли, и тогда мы начали там приспосабливаться. Наш окоп – это передовая была, значит впереди нас уже никого нет. А в километре от нас уже немецкие траншеи были. Нам сказали, что пойдем в атаку – значит надо стоять и ждать. Сказали, сначала будет артподготовка – минут 30 все наши пушки-минометы стрелять будут по немцам, выбивать живую силу и технику. А потом – три красных ракеты – начало выступления. Тогда «Идти в бой» говорили только офицеры, солдаты говорили «Идти в атаку». Разные термины были. Рано утром нас собрали всех, дали сухой паек, горячим накормили… Многие весь поек съедали за раз – все равно в бою убьют или ранят… Когда уже стало рассветать – офицеры стали подходить, вокруг меня писарь все время ходил. Настроение было паршивое… Поступила команда – минометы зарыть в снег, и мы, минометчики, были как рядовые солдаты. Так нужно было. Ну мы минометы зарыли и стали рядовыми пехотинцами. Сидим в окопах ждем, все в себя ушли – убьют, наверно… В атаках очень многих убивали, редко когда человек два раза ходит в атаку. У всех солдат тогда винтовки были большие, а нам, минометчикам, дали карабины – они поменьше, с ними двигаться удобнее. Карабин у меня был новенький, черненький – даже смотреть на него приятно было! Сидим, тихо, офицер ходит, где-то стреляют… И все надеются, что их не убьют, любого другого могут убить, а меня – нет… И команда – идти и смотреть на командира, что он делает – то и ты делай. А пока сидим, ждем, солдаты и говорят друг другу: «Вот адрес запиши. Если убьют меня, а ты жив будешь, бате моему расскажи… Не забудь только». И я так просил. И меня просили. Но я почему-то никогда никому не писал потом – при ранении все потерял. Но был случай, когда я встретил сына погибшего товарища, рассказал ему об отце, а он даже не знал, как тот погиб…