Иван Кудинов – Переворот (страница 90)

Адмирал чувствовал, как почва уходит из-под ног. «Это конец», — думал он в минуты отчаяния. И в гневе праведном хватался за перочинный ножик, кромсая края дубового столика в своем первоклассном купе.

— Они мне ответят… они мне дорого заплатят за эту задержку! — бушевал адмирал. Но слова его, угрозы его — как одинокий глас в пустыне. Адмирал осунулся за эти дни, щеки его еще больше впали и сделались пепельно-серыми.

Теперь оставалась одна надежда — на поддержку семеновских, а может, и японских войск, которые обещали в трудный для верховного правителя момент прийти ему на помощь.

Но шли дни, а поддержки из Читы все не было и не было. И поезд верховного правителя, дабы он никому глаза не мозолил, отвели и поставили в тупик.

Положение становилось критическим. И не только для Колчака.

Красная Армия наступала. Сибирь была охвачена повстанческим движением. Одно за другим вспыхивали в сибирских городах восстания — и в Томске, где пепеляевская армия почти полностью перешла на сторону большевиков, и в Черемхове, и в Иркутске, и на Алтае… Надо было что-то предпринимать. Но что? Колчаковский совет министров, находившийся в Иркутске, пытался еще вести переговоры с Политцентром (этим новым и спешно созданным эсеро-меньшевистским органом, претендующим на «полноту власти») о предоставлении верховному правителю возможности проезда на Восток. Политцентр вел «гибкую» политику и ничего определенного не обещал…

Наконец подошли семеновские войска под командованием генерала Скипетрова. Однако, столкнувшись под Иркутском с повстанческими отрядами красных и понеся большие потери, вынуждены были отступить.

Больше адмиралу не на кого было надеяться.

Иркутский Политцентр, почуяв обстановку, выдвинул требования: во-первых, отречения Колчака, во-вторых, смещения Семенова, а в-третьих — ликвидации полномочий колчаковского совета министров и передачи этих полномочий Политцентру… Это был ультиматум. И Колчак его принял. 4 января 1920 года адмирал подписал свой последний указ о сложении с себя звания верховного правителя и передаче его… генералу Деникину (которому в то время было не до того: под ударами Красной Армии его войска стремительно откатывались к Черноморскому побережью), а всю полноту «военной и государственной власти восточной окраины России» Колчак передавал атаману Семенову.

Так примирились окончательно «два патриота России», как называли их союзники. Но Россия не желала с ними мириться!..

Эшелон с золотым запасом был взят чехословаками под свою охрану. Адмирал попытался выторговать себе еще одно условие: беспрепятственный проезд до Владивостока. Союзники обещали. Но с оговоркой: адмирал может быть вывезен только в одном вагоне и под охраной (точнее под конвоем) чешских легионеров. Личный же конвой адмирала (шестьдесят офицеров и полтысячи солдат) остается пока здесь… Все! Теперь адмирал окончательно понял, что верить союзникам нельзя. И теперь только один вопрос мучительно стоял перед ним: что делать?

Адъютант Трубчанинов предложил довольно дерзкий, но не лишенный реальности план: уйти из Нижнеудинска в Монголию.

— Как вы себе это представляете? — спросил адмирал. — Тут все-таки не Чуйский тракт…

— Тракт нам и не нужен, — убежденно заявил Трубчанинов. — Двинем походным порядком через горные перевалы. Решайтесь, ваше превосходительство. Это единственный шанс. Конвой пока остается под вашим командованием, и вы им можете распоряжаться по своему усмотрению… Пойдут солдаты за вами, чего там! Захватим часть золотого запаса — и адью! Соглашайтесь, чего там… — доверительно и с некоторой даже фамильярностью настаивал адъютант.

Колчак спросил Тимиреву: а как она к этому относится? Анна Васильевна ответила, не задумываясь:

— Боже мой! Неужто вы еще не поняли, что с вами я останусь до конца? И пойду — хоть на край света!

Однако план этот неожиданно рухнул: солдаты конвоя, около пятисот человек, перешли на сторону нижнеудинских рабочих, а офицеры решили уходить самостоятельно, не обременяя себя лишними заботами.

Трубчанинов предложил еще один выход: переодеться в солдатскую шинель и уехать на Восток в одном из чехословацких эшелонов.

— Благодарю вас, поручик, — покачал головой адмирал. — Но милостыня от кого бы то ни было, даже от союзников, мне не нужна. Кроме того, как вам известно, я не один…

— Речь идет о спасении вашей жизни.

— Благодарю вас, поручик, — еще раз сказал адмирал. — Однако не забывайте и об офицерской чести.

Трубчанинов почтительно наклонил голову и, круто повернувшись, вышел.

Больше он не появился.

Через несколько дней вагон Колчака, расцвеченный флагами союзников (своего флага адмирал уже не имел), прицепили в хвост чехословацкого поезда и в паре с вагоном новоиспеченного премьер-министра Пепеляева потащили в Иркутск. Куда и прибыли пятнадцатого января под вечер, впрочем, не в Иркутск пока, а на станцию Иннокентьевскую…

А что дальше?

Комендант поезда, молодой щеголеватый чех, отправился выяснять обстановку.

Вагоны поставили где-то в стороне, за водокачкой, и они в сумерках темнели сиротливо, как будто всеми забытые, брошенные на произвол судьбы.

Поскрипывал снег под окнами, внизу: хруп-хруп-хруп… И совсем уже неожиданно донеслось оттуда: «Ямщик, не гони лошадей… — Кто-то трубно откашлялся, высморкался и, набрав воздуха, снова запел, безбожно перевирая: — Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить…»

Пришел из соседнего вагона Пепеляев, бледный и растерянный:

— Как думаете, куда нас отсюда повезут? Во Владивосток или в Харбин?

«Ямщик не гони лошадей…» — донеслось опять с улицы. Колчак усмехнулся:

— Судя по всему, Виктор Николаевич, никуда нас отсюда не повезут. Можете быть спокойны.

— Но как же? Что нам здесь делать? Настала пора оплачивать векселя…

Пепеляев, однако, еще надеялся на что-то и ждал с нетерпением возвращения коменданта поезда. Премьер-министр не знал, что не далее, как три дня назад, Иркутский большевистский губком предъявил союзному командованию и Политцентру, взявшему на себя «всю полноту власти», требование о выдаче Колчака, Пепеляева и всего золотого запаса — в противном случае большевики угрожали взорвать кругобайкальские железнодорожные туннели, отрезав тем самым отход и самих союзников. Ультиматум был веский. И чехословаки не могли с ним не считаться.

Но Пепеляев все еще на что-то надеялся. Ждал коменданта. Волновался. И ежеминутно поглядывал на часы.

Наконец комендант вернулся. Вошел в вагон адмирала, громко бухая промерзлыми сапогами, небрежно козырнул и сказал весело:

— Все, господа! Поезд дальше не пойдет…

Тем временем Гуркин с двумя сыновьями, голодно и холодно пережив зиму, кочевал по бескрайним степям Монголии. Весна застала их в Уланкоме, небольшом захолустном городишке на северо-западе страны, среди бесплодных полупустынных равнин и голых, продутых ветрами скал… Гуркин устал от бесконечных переездов, мечтал об оседлом житье и вознамерился даже устроить в Уланкоме выставку своих картин — и тех, что привез из Аноса, и новых, написанных уже здесь, по свежим впечатлениям… Увы! Вскоре, однако, понял, что затея эта нереальна: никого здесь в Уланкоме, не интересовали его картины, да и негде было их выставлять. Гуркин пал духом. Тоска по родине усилилась, обострилась, как неизлечимая болезнь, и временами становилась невыносимой. Мысль о доме, о семье — о том, что жена с дочерьми живет в полном неведении, не зная ничего о нем, как и он о них ничего не знает, — усугубляла душевные муки… Оставаться в Уланкоме было невмоготу. И Гуркин, поспешно собравшись, снова двинулся в путь, теперь на северо-восток, по направлению к дому, как думалось и хотелось. Недели через две достигли местечка Улясы. Природа здесь, в отличие от Уланкома, была мягче, живописнее — зеленые долины и лесистые склоны гор напоминали окрестности Аноса. Гуркин обрадовался этому и решил обосноваться здесь на все лето. Поставили юрту. Присмотрели участок земли для распашки… И на другой день Гуркин отправился на этюды. Работал он в ту пору много и упорно, словно наверстывая упущенное. Позже, оглядываясь назад, и сам удивлялся количеству сделанного… Отсюда, из Улясов, и началось его возвращение на родину, медленное и многотрудное.

Случилось однажды, в конце лета, проходить в этих местах конному отряду урянхойских партизан — и юрта художника оказалась на их пути… Поначалу приняли ее за жилище кочевника-монгола. Но когда все выяснилось, командир урянхойцев Сергей Кочетов, человек рассудительный и спокойный, не мог скрыть своего удивления:

— Эвон, куда вас занесло! А ведь я, Григорий Иванович, много о вас наслышан…

— Хорошего или плохого? — настороженно поинтересовался Гуркин, не зная, стоит или не стоит доверять этим людям.

— Всякого, — сказал Кочетов. — И хорошего, и плохого… А вот картин ваших видеть не доводилось. Покажете?…

Потом сидели в юрте, на разостланной кошме, пили горячий, круто заваренный чай, и Кочетов, сосредоточенно-строгий и задумчивый, медленно, с паузами говорил:

— Тронули вы меня, Григорий Иванович, своими картинами… Честное слово! Такой красоты я еще не видел. Вон и товарищ Квитный скажет… — Повернулся к сидевшему рядом начальнику штаба. Квитный согласно кивнул:

— Душевные картины. Очень даже!..