Иван Кудинов – Окраина (страница 2)

Егор скинул с плеч котомку, мужики потеснились, и он сел между ними, с удовольствием вытянув натруженные ноги. Усмехаясь, проговорил:

— Никакой им замены, ногам-то нашим, все одне и одне — левая да правая, правая да левая… Сколько за день оттопают! Вы вон, гляжу, на лошадях, вам легче.

— На наших-то лошадях не шибко разбежишься, — возразил третий мужик, пожилой, сидевший поодаль. — Одно название, что лошади… Будь я один, дак мне и лошадей никаких не надо, куда захотел — туда и пошел.

— Ничего, дойдете, куда идете, — утешил Егор. — Правда, что места тут, по Сибири-то, всем хватит… Издалека сами?

— Отсюда не видать, — резко ответил Петр и встал, высокий, широкоплечий, шагнул от костра, бросив на ходу: — Много знать хочешь. Гляди, состаришься скоро…

— Что это он сердитый такой? — спросил Егор, провожая взглядом богатырскую фигуру Петра.

— Будешь тут сердитым, — вздохнул пожилой. — Два месяца уже в дороге. Всякого натерпелись…

Помолчали. Над костром, в ведерном котле, кипело какое-то варево, распространяя дразнящий мучной запах. Егор сглотнул слюну, отвернулся.

Надрывно плакал ребенок. Красивая черноглазая молодайка держала его на руках, слегка раскачивая, ходила туда-сюда, стараясь унять, успокоить, но ребенок никак не унимался, и она тихонько приговаривала: «Ну что, что болит у моей крошки? А-а-а… а-а… Усни, мое дитятко, успокойся». Голос у нее мягкий, певучий. И Егор долго на нее смотрел. Прислушивался.

— Что с дитем-то?

— Хворый, — ответил пожилой мужик, и глаза его печально сузились, горестная складка обозначилась над переносьем. — Внучок мой… Сына месяц назад схоронили, а невестка, Дарьюшка, — кивнул в сторону молодайки, — осталась вот с малым… Беда. И мальчонка захворал. Не жилец, видать… Ох-хо-хо!..

Ребенок на руках молодайки уже не плакал, а слабо попискивал, голос его казался тоненькой ниточкой, которая вот-вот оборвется. И тут же, рядом, под телегой, занавешенной рядниной, громко стонала, вскрикивала другая, невидимая женщина… Тощая плоскогрудая старуха хлопотала около, несуетливо делала там свое дело, приговаривая низким грубоватым голосом:

— Потерпи, матушка, потерпи… Господь терпел и и нам велел. А кричать не зазорно, покричи, оно и полегше будет…

И скрытая рядниной женщина принималась кричать: «О, господи, муки-то какие! Да поможите, поможите вы мне!.. Сил больше нету моих, умру…»

Старуха глуховатым голосом говорила:

— А ты потерпи, голубонька, потерпи… Рожать — не по лугу бежать. Да покричи, потужься…

— Все рядом, — вздохнул пожилой, — и рожденье, и смерть… Вон баба Петра Корчуганова рожает. Старуха моя, — пояснил, — повивальничает.

Пришел Петр, сунулся было к телеге, но старуха не пустила его близко, толкнула костлявым кулаком в спину:

— Иди-ко, иди, батюшка, не мешай, без тебя тут обойдемся.

Петр вернулся, молча сел у костра, курил нещадно. И всякий раз, когда жена вскрикивала, вздрагивал, порывался вскочить, но что-то его удерживало, оставался на месте, сидел напряженный, сменившийся даже с лица.

— Да ты не бойсь, Петро, — подбодрил его мужик с бельмом на глазу, — все в лучшем виде образуется — сына тебе женка родит. Сказать по чести, работник будет, кормилец… Не бойсь.

Поспело варево. Ужинали в сумерках. Пригласили Егора, он упрашивать себя не заставил. Ржаная жиденькая затируха попахивала дымком и отдавала суслом. Ели сосредоточенно, молча.

Шумели чуть слышно березы над головой, поплескивала рыба в реке. Всхрапывали неподалеку лошади… Все тише и тише плакал на руках у Дарьюшки хворый ребенок, и все громче стонала и вскрикивала роженица.

Слегка захмелев от горячей затирухи, Егор прилег неподалеку от костра, подложив под голову сумку, и словно рухнул в яму — мертвецки уснул. А разбудил его дикий, пронзительный крик. Егор подхватился, продрал глаза. Уже рассвело. Костер давно прогорел, и знобкий утренний ветерок раздувал по траве золу. Мелкая дрожь била Егора изнутри. Он хотел спросить, что за крик и что случилось, но рядом никого не было. И тут Егор увидел Дарьюшку, простоволосую, с запрокинутой головой, двое мужиков, Петр и бельмастый, держали ее за руки, что-то говорили, а плоскогрудая худая старуха совала Дарьюшке кружку с водой… Дарьюшка мотала головой, стуча зубами о края кружки, и вода сплескивалась на землю.

— Нет… нет… не-ет! — твердила она. — Не хочу… не могу… не буду жить!.. Зачем, для чего, для кого мне жить?

— Грех, грех-то, матушка, какой, — внушала старуха.

— Мне все равно теперь, — устало, обессиленно отвечала Дарьюшка. — Никакой грех мне не страшен… Все отняли у меня, ничего мне не оставили… Разве то справедливо?

— Бог дал, бог и взял, — внушала старуха. Егор понял: помер Дарьюшкин ребенок. И обезумевшая от горя Дарьюшка пыталась наложить на себя руки. Егор почувствовал себя здесь лишним, хотел незаметно уйти, поднялся на пригорок и увидел пожилого мужика, Дарьюшкиного свекра, тесавшего сырую лесину.

— Вот видишь, — сказал он печально, — домовину внуку лажу…

Егор молча постоял. Подумал: что же будет с Дарьюшкой?

Днем выкопали могилу, похоронили младенца. Егор смотрел издали. И снова, в который раз, подумал: что же будет с Дарьюшкой?..

Когда собрались ехать дальше, Егор, и сам еще до конца не понимая, почему он остался, сказал, обращаясь к пожилому:

— Если с вами пойду, не помешаю?

— Иди, коли хочешь, — ответил тот равнодушно.

— Сказать по чести, вместе-то и веселее будет, — вставил бельмастый. И даже Петр смягчился, подобрел, хотя и предупредил Егора, потряс пудовым кулаком перед носом у него:

— Только баловать не вздумай… Прибью, ежели что.

Егор миролюбиво засмеялся. Петр успокоился, повеселел и через минуту похвастался:

— А моя сына родила. Филя вон, — кивнул на бельмастого, — Фортунатом советует назвать. А что? Фартовым парнем вырастет.

— Не иначе! — подтвердил Филя живо. — Сказать по чести, дак в этом и сумненья никакого…

— Пусть будет фартовым, — пожелал и Егор. И посмотрел сбоку на крупно шагавшего Петра Корчуганова, на сильные плечи его, на крепко посаженную голову, с густыми, чуть вьющимися белокурыми волосами. Подумал: а ведь этот и в самом деле не пропадет и фортуну свою не упустит.

Егор незаметно отстал, пропустив одну, другую подводу, и поискал глазами Дарьюшку…

2

Кончились жары. Не по-летнему низкие тучи заволокли небо, подул ветерок, прижимая к земле комарье. Дышать стало легче. Все шло своим чередом: двигался обоз, шли к своей цели уставшие, измученные люди. И разговоры теперь крутились вокруг одного: сколько тут вокруг лесов да сколько земли свободной, сроду не паханной… И радовались: скоро, скоро конец долгому пути! Чаще стали делать остановки, внимательнее приглядывались к местам незнакомым — не здесь ли обосноваться? Но, помешкав и поразмыслив, двигались дальше…

И вдруг привычный ход был нарушен — случилось непредвиденное: исчезли Егор с Дарьюшкой. Поначалу никто не поверил: да как можно? Вечером еще были, а утром хвать-похвать, а их и след простыл. Кинулись было их искать, но где там!.. Как сквозь землю провалились.

— Теперь ищи-свищи, — зло посмеиваясь, говорил Петр и встряхивал пудовым кулаком. — Ну, встречу… пропишу я им ижицу! Вот это отчубучили!

— Дак, поди, силой увел? — предположил Филя Кривой. — Сказать по чести, могли и по согласию…

— Ой, ой, чо же делать, чо делать? — причитала сухая плоскогрудая старуха, Дарьюшкина свекровь. — У них-то одна дорога, а тут думай, чо хочешь. Ой, господи, царица небесная, поди-ко, и вовсе порешил бабу! Глазищи-то у него вон какие плутливые, я сразу приметила…

Полдня ждали, не трогались с места, но так ничего и не дождались. Двинулись дальше.

В середине июля миновали Томск, пройдя верстах в семи от города, стороной, повернули на юг и шли еще два дня. Наконец облюбовали место и остановились окончательно — господи благослови!.. Лес и река были рядом, с высокого берега видны просторные луга, а дальше, куда текла речка, виднелась другая река, побольше и постуденее, как позже выяснилось — Томь. И за Томью — лес и луга. Рядом, под боком, зеленели буйным разнотравьем обширные елани…

— Господи благослови! — сказала старуха. И Петр Корчуганов, поплевав на ладони, взял в руки топор, взмахнул коротко, обухом стукнул по стволу могучей столетней сосны, и та отозвалась протяжным глухим гудом. Господи благослови!..

Вскоре зазвенели пилы, застучали топоры, сочный запах свежих опилок, смолистых бревен наполнил округу. Люди повеселели, ожили. И вот первый сруб вырос на левобережье Березовки, как раз на том месте, где впадала она в Томь, потом другой сруб, третий… Новоселы спешили управиться до холодов. Вот уже и печь задымила в одном из домов… Заимку назвали звонким и красивым именем — Чисторечье.

Семь новеньких изб, срубленных из добротного кругляка, встали на высоком берегу речки Березовки — и лучшей из всех, на удивленье, вышла изба Петра Корчуганова. Поначалу никто и не понял, как это получилось: вроде сообща валили лес, рубили дома, а и место Петр облюбовал самое удобное, поближе к реке, и окон в его дому оказалось больше, чем у других, и сени возвел просторные, крыльцо высокое… И под пашню кусок отхватил — удобнее нет, другим на зависть. Колышки вбил — отгородился. Хозяин. Проворный мужик Петр Корчуганов: где хитростью, ловкостью берет, а где силой. Силы ему не занимать — быка годовалого одним ударом на колени поставит. А все же на хитрость да проворство больше полагался. Рассуждал: «Сила и дураку может достаться. Что толку от дурной-то силы? А ум-батюшка миром правит».