Иван Кожедуб – Верность Отчизне (страница 34)

В воздухе блеснула огненная трасса. Послышался треск за бронеспинкой. В кабине запахло гидросмесью. Значит, разбит бачок для выпуска шасси. Ясно — я уцелел случайно, только потому, что немец угодил в мой самолет осколочно-фугасным, а не бронебойным. Спасла бронеспинка. Надо выходить из-под удара.

Мой самолет получил серьезное повреждение, и я уже не мог преследовать врага.

Медлить нельзя ни секунды. Грозит смертельная опасность. Резко бросаю машину в сторону. Посмотрел вправо: мимо меня пронесся истребитель «Мессершмитт-109» с крестами, за ним — второй, а сзади, выше, — еще два.

Сейчас меня добьют. Но тут я попадаю в разрывы зенитных снарядов. Зенитки по-свойски меня окрестили, зато я избежал повторной атаки «мессершмитта» — быть может, гибельной. Потом на аэродроме, где за «мессерами» наблюдали, я узнал, что они все время находились в стороне от аэродрома на высоте более 3000 метров, прикрывая действия «Мессершмиттов-110».

Меня качнуло влево. Потом вправо. Зенитный снаряд попал в левый бок машины, еще один — в хвост. Самолет клюнул носом. Я еле удержал его на высоте 500 метров.

Все вражеские самолеты ушли на запад. За ними погнались, взлетев с аэродрома, наши истребители. Но они опоздали. А я не мог к ним примкнуть. Куда там! Мой самолет совсем изранен, рулевое управление нарушено. И обиднее всего, что противник уходит, а мне даже не удалось открыть огонь. Я упустил время — где-то на маневре потерял драгоценные секунды. Не было у меня сноровки, не умел я еще быстро сближаться с врагом.

Самолет еле держался в воздухе. Не выпрыгнуть ли с парашютом? Но я сейчас же отогнал эту мысль. Твердо решил посадить израненную машину.

Иду на посадку. Самолет плохо слушается рулей. Скорость падает. Гидросистема вышла из строя — выпустить шасси не удается. На помощь приходит спокойствие, знание материальной части и правил. Решаю применить аварийный способ выпуска шасси. Проделав все, что надо, жду.

Мучительное ожидание! Если шасси выпустится, на щитке в кабине загорятся зеленые лампочки. Нет, где-то пробито. Выпуск опаздывает. И вдруг я почувствовал дополнительное сопротивление. Толчок, и скорость начала гаснуть еще больше. Ясно — шасси выпало из гондол. И тут же вспыхнула одна лампочка, за ней другая.

Но казалось, самолет, получивший дополнительное сопротивление, вот-вот упадет. Снова еле его удержал.

Приближался решающий миг — приземление. Смотрю на аэродром: там кое-где полыхает огонь. На посадочной площадке виднеются воронки от бомб.

Внушаю себе: спокойно, спокойно, не торопись. И это мне помогает. Мысль работает четко, действую уверенно, хладнокровно, как никогда. С тех пор спокойствие всегда появлялось у меня в трудную минуту. Все силы, все умение направлены на одно — на спасение самолета.

И вот я иду на посадку. Самолет коснулся земли. На душе стало легче. Но впереди воронки — как бы не угодить в яму.

Машина накренилась вправо, чуть не опрокинулась. Левое колесо побежало по куче земли, выброшенной при взрыве бомбы. Самолет бросило влево, но воронки удалось избежать. Я удержал его. Казалось, он вот-вот развалится. Пробег закончен. Заруливаю на стоянку. Не верится, что самолет не рассыпался на части. Ну и вынослив же мой «Лавочкин»!

Выскакиваю из кабины. Где же Габуния? Его самолета не видно. А мой весь изрешечен. Вот тебе и сбитые вражеские самолеты! Вероятно, командир встретит холодно, с презрением и строго накажет.

Да вот и он бежит ко мне в валенках прямо по лужам. Стою сам не свой. Командир, посмотрев мне в лицо, спрашивает тревожно, по-отечески, как тогда, на аэродроме запасного полка:

— Ну как, не ранен? Ничего не болит?

—Ощупываю себя, повожу плечами. Нет, ничего не болит. Стараюсь ответить поспокойнее:

— Я-то цел, товарищ командир, а вот что с Габунией?.. И мой самолет…

Голос у меня сорвался.

Сбежались товарищи, окружили мой самолет. Слышу участливые, дружеские слова. Механик Иванов говорит:

— Удивительно, как самолет не развалился в воздухе? На честном слове держался. Вот живучий! На славу сделан! Солдатенко положил руку мне на плечо:

— Я и сам о Габунии беспокоюсь: смельчак он, каких мало, горяч и неосторожен. Да ты не отчаивайся, может, еще и прилетит твой ведущий. А самолет починят.

Тут я заметил, что у командира перевязана рука.

— Товарищ командир, вы ранены?

Он ответил:

— На войне без крови не бывает.

И Солдатенко и Мельников были на старте во время вражеского налета; замполита ранило более серьезно, и его отвезли в полевой госпиталь. К сожалению, увидеться с ним мне больше не довелось: после выздоровления его перевели в другой полк и наши фронтовые пути разошлись.

Замполитом временно был назначен капитан Беляев, парторг нашего полка.

С облегчением я узнал, что все остальные целы и невредимы. Враг бомбил неприцельно, второпях и особых повреждений аэродрому не причинил.

Командир продолжал:

— Ты получил боевое крещение. Противник тебе матерый попался. Что ты один в воздухе мог сделать? А сейчас иди, отдохни до разбора. Да не унывай, еще собьешь.

Он подозвал начальника связи, старшего лейтенанта Сапсая, и вместе с ним пошел на КП, говоря:

— Да, все прозевали противника. Необходимо усилить воздушное наблюдение и оповещение личного состава.

Я ждал, что старший лейтенант Гавриш разнесет меня в пух и прах, хотя он под влиянием Солдатенко стал не таким придирчивым и крутым, как прежде. К моему удивлению, комэск промолчал. А перед разбором я слышал, как командир сказал ему:

— Командир может повышать голос, но нужно понимать душу каждого человека — тем более здесь, на фронте. Ну что такой желторотый птенец мог сделать? Потерял ведущего, но все меры принял и подбитый самолет посадил. Опыта у него еще нет. Просто чудом уцелел. В переплет попал — всю жизнь будет помнить.

…Когда вечером все собрались на разбор, майор Солдатенко сказал о том, что на нашем участке фронта противник сосредоточивает большое количество авиации, подтягивает наземные войска и технику.

Вот что из его слов мне запомнилось особенно:

— Я уже говорил, что в сегодняшнем неожиданном налете на аэродром повинны многие: прозевали противника. Мы должны повысить бдительность. Надо усилить слетанность пар, звеньев и эскадрилий. Каждый должен помнить правила, так сказать, написанные кровью наших летчиков. Старший сержант Кожедуб уцелел лишь потому, что вовремя вспомнил правило: «Перед атакой посмотри назад». Нам надо еще глубже изучать опыт боевых летчиков, тактические приемы и повадки противника. Помните, — и тут мне показалось, что командир строго посмотрел на меня, — сбить самолет — не рукой махнуть. От желания до умения дистанция огромного размера. А сокращает ее боевой опыт и смекалка. И упорный труд.

В ту ночь я почти не спал. Все раздумывал о случившемся. До слез было обидно, что противник, нанеся неожиданный удар, ушел безнаказанно.

Первая неудачная встреча с врагом показала, что нам с Вано нужно лучше слетаться, подробно договариваться на земле о действиях в воздухе, тщательно проверять на земле радио. Показала она, что я еще медлителен. На собственном опыте я убедился, как необходимы боевому летчику быстрота реакции, действий. Восстанавливая в памяти все по порядку, я понял, что в критические минуты должен еще больше владеть собой, должен искать врага, первым его обнаруживать, распознавать его действия, разгадывать намерения и действовать мгновенно, навязывая ему свою волю. Такой главный вывод я сделал для себя в ту ночь. Я не пал духом и поставил перед собой цель — сбить самолет.

Не давала мне уснуть и тревога за Габунию. С нетерпением я ждал утра, надеясь, что он прилетит.

Вано вернулся!

Утро не принесло успокоения: о моем ведущем по-прежнему ничего не было известно.

— Где же Вано? Жив ли? — с тревогой говорили летчики.

Мой пятибачный был надолго поставлен на ремонт. И я оставался без самолета. А ведь я сросся с ним, испытывал к нему чувство уважения. Это уважение к технике воспитал во мне еще Кальков.

Товарищи сочувствовали мне, но, как водится, подшучивали, называя безлошадным.

В довершение всех моих бед мне было приказано немедленно явиться в штаб дивизии. Там мне сказали:

— Ваш самолет не скоро войдет в строй. Поэтому вас назначают начальником поста воздушного наблюдения и оповещения самолетов — ВНОС — на передовую. Задача ответственная: своевременно обнаружить противника, передать данные, а может, иногда и помочь товарищу, наведя его на противника. От поста часто зависит и жизнь людей и успех боя.

Новость меня сразила. Да разве я к этому стремился! Я стоял молча, навытяжку и не мог слова выговорить. Казалось, будто все это мне снится в плохом сне.

А офицер штаба спокойно продолжал:

— Сейчас вернетесь в полк, а когда получите вызов, поедете в штаб наземной армии, с которой взаимодействуем. Там вам подробно объяснят ваши обязанности.

Я попытался отговориться: да разве летчика-истребителя к этому готовят! Тогда офицер пригрозил мне военным трибуналом. Но все же в полк отпустил — до вызова.

Вернулся я туда в самом удрученном настроении. Первый вопрос о Габунии. Нет, ничего о нем не слышно. Уж он-то заступился бы за меня. А Гавриш суховат, хотя и стал внимательнее. Когда я доложил ему обо всем и попросил помочь, он ответил: