Иван Коваленко – Я тебя не знаю (страница 4)
Козел стоит на вершине искусственной горы и смотрит куда-то вдаль, он замер и сам кажется горой, в течение минуты ни один мускул его не вздрогнет, а Алиса напряженно наблюдает за ним, пытается поймать момент, когда тот все-таки пошевелится, и вот он наконец шевелится – переступает с ноги на ногу и поворачивает голову.
Кого не видно, так это волков, которым тоже отвели «удобную территорию» – некое подобие леса, густо посаженные деревья, вокруг ров с водой; в их убежище тишина, поскольку часть звуков отсеивает плотная металлическая сетка, а еще часть – листва деревьев; волков не видно, они спрятались где-то в чаще, но возле воды лежат обглоданные тушки «наверное, зайцев».
Десятки и сотни белых мышек, которых скармливают грифам, орлам, хищникам, питающимся мелкой падалью, в том числе мелкими животными, целый конвейер белых комков, рожденных и существующих для убоя и непонятно как убитых, но если бы не они, то и зоопарк не был бы зоопарком, а мир – миром.
Они долгое время стоят перед огромным вольером, где замер белоголовый орлан; она внимательно смотрит на своего возлюбленного и говорит: «Это тоже нормально? птицы? Тут? Им летать-то негде!» И он отвечает: «Да, пожалуй, это то, с чем зоопарки не смогут справиться». И он принимается рассказывать историю (кажется, из повести Виталия Бианки) про беркута, который сумел прогрызть (то ли еще что-то сделал) свою клетку и выпорхнул на свободу – а потом принялся терроризировать местных жителей, потому что его пропитанием становились ни в чем не повинные кошки и собаки. Он бросался на них сверху вниз, камнем падал и выхватывал несчастных питомцев буквально из рук хозяев. Потом его поймали или убили, этого он не помнит.
В целом все хорошо, говорит она, нормальный зоопарк, да, правда нормальный, и берет его за руку. Ее черные волосы, худоба ему нравятся. И он ей тоже нравится, его легкость, которая есть в нем и которую никак не обрести ей самой, а потому она снова и снова ощущает себя то ли счастливой, то ли обездоленной. И это только начало игры, которая только закручивается, и она в руках этого наилегчайшего человека; или он в ее руках, но тут уже рассудит время и поступки.
Гладко бывает только в теории, а реальная жизнь – это холмы, густые непроходимые леса да пустыни, в которых любое из животных только и ждет, когда пойдет дождь. В общем, все непросто.
Первая встреча – мы находим что-то, к чему тянемся, потому что в нас самих этого не хватает. Так и говорят: противоположности находят друг друга. Потому что если люди похожи, то рано или поздно они окажутся в тупике, поскольку, увлекшись светлой стороной человека, окажешься не готов к его темной стороне. В общем, первое свидание, попытки двух вселенных соприкоснуться друг с другом – что-то на границе ощущений и желаний.
Ожидание того момента, когда возлюбленный перестанет быть головоломкой, а станет листом бумаги и можно будет четко распределить все ясное и неясное, допустимое и нет.
(– Ты будешь моим листом бумаги? – спросила она его во время второй прогулки, вскоре после того похода в зоопарк. С таким выражением лица, будто просила написать большую книгу.
– Почему бы и нет, – ответил он.
Тоже осень, но – ранняя. Высохшие листья отрывались от веток деревьев, летели вниз, и земля становилась от листьев желтой, желтой с коричневым, иногда красной и иногда оранжевой. И синицы жались к окнам домов, потому что так они инстинктивно пытались найти приют, хоть что-то, что поможет пережить им зиму, о которой знают только одно – когда-то она обязательно начнется и в какой-то момент непременно закончится.
Ее возлюбленный полез в рюкзак, вырвал лист из блокнота и передал ей: вот, пиши когда захочешь.
Лишенная способности улыбаться, она взяла бумагу, покрутила перед собой и отдала обратно: «Это не то».)
Ожидание нельзя пропускать и нельзя торопить, но лучше бы его не было, потому что человек устроен следующим образом: на любую мысль о будущем он накладывает свои желания (это в лучшем случае) или страхи (что чаще всего). И тогда две вселенные (два мира, что пытаются соприкоснуться) окрашиваются каждая в свой цвет, и вместо реальности начинает получаться картина художника – красивая, яркая, но до настоящей и спокойной жизни ей далеко.
Стадии. Первой встречей и последующим ожиданием, разумеется, ничего не заканчивается. Вслед наступают либо умиротворение, либо нетерпение.
Он говорил ей красивые слова, и рождались они так легко, что казалось, сама Вселенная управляет им, а иногда – он ею.
Эти встречи и его монологи. Со стороны все походило на волшебный листопад, а она – на оставшуюся с лета траву, которую пожелтевшие листья непременно согреют. Однако искренние ухаживания были ей не по вкусу. Поэтому она и говорила ему: то, как ты ведешь себя, мне непривычно.
Ему тоже было в диковинку находиться рядом с женщиной, которая едва умеет говорить. Не в смысле плохо связывает слова, а сама суть ее молчалива. «Наверное, в нее влюблялись миллионы, – думал он. – Либо я первый такой дурак».
Она ощущала себя мягкой игрушкой, которая ничего не дает в ответ и у которой к тому же угрюмое выражение лица. И не разобраться, кто должен быть обижен – он, не получающий, что должен получать, или она, не умеющая ничего, что должна уметь любая женщина, когда в нее кто-то влюблен.
Поэтому на предложение жить вместе она только лишь пожала плечами, предоставив выбор ему. Тебе решать, ты же мужчина.
Нет бы отказаться: она же понимала, что не приспособлена и ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Но какая-то часть ее женского естества твердила: пусть попробует. У него же до этого все получалось?
А что получалось у нее? Ему-то было все равно, что она умеет, а чего нет, он был слишком уверен в своей удаче. И называл это доверием судьбе, хотя на самом деле к этому примешивались еще два качества: слепота и глухота.
Жизнь – это не снежная горка, с которой ты скатываешься и в конце говоришь: я все познал. Все немного сложнее. А его легкость… Она была, с одной стороны, притягательна (и давала умиротворение), а с другой – имелось в ней еще что-то, иная реальность, к которой таким, как она, лучше не подбираться.
Поэтому если с его появлением в ней и начали рождаться слова, то все они были как склизкие зародыши и даже произносить их было неприятно: я не твоя, я не смогу, в этом нет смысла, я не должна быть с тобой – и все в таком роде. Вот и получалось, что ее молчание становилось еще упорнее, казалось, вокруг нее вырастали одна за другой новые стены, а он воспринимал это как загадочный внутренний мир, к которому получил доступ и, надо думать, разгадал ее сущность.
Но он ничего не разгадал. Просто решил быть спасителем, вбил себе это в голову, а сам даже не надел белый докторский халат.
ТЕРПЕНИЕ. Пятая стадия
Однажды они шли по заснеженной Москве – где-то в районе Бульварного кольца и Старого Арбата.
– Снег – самое интересное, что нас окружает, – сказал вдруг он.
Будучи моложе ее на пару лет, он не терял способности к поэзии, от которой по большому счету не было никакого практического толка. И духовного, если можно так сказать, тоже – просто были глубокие эстетические изыскания да похвала уму.
Она, как обычно, промолчала, а он через какое-то время продолжал:
– То, что создано быть водой, становится застывшей массой, которую можно пощупать и ощутить. Вот так природа делает нам подарки.
И он улыбнулся – то ли самому себе, то ли всему мирозданию разом. Потом посмотрел на нее, как бы ожидая реакции. Она же продолжала идти вперед.
Нет, безусловно, снег – это красиво, и по-своему, наверное, он прав: тут и подарки Вселенной, и ее милость к нам… Но это просто набор обстоятельств. Что-то, чему без необходимости не нужно придавать значения. Поэтому она ответила:
– Если бы мы жили на хуторе, а ты проснулся рано утром после метели и увидел, что все кругом заметено, то говорил бы иначе. И пошел бы за лопатой.
Ну вот, получилось, что упрекнула его. Но, как бы то ни было, Давид на какое-то время замолчал и посерьезнел.
А несколько позже, когда они уже, кажется, начали привыкать друг к другу, Давид принялся говорить: во мне хватит терпения, ты мне слишком дорога, чтобы обращать внимание на мелочи, мы же созданы друг для друга.
«Да с чего ты взял?!!» – крикнула она ему однажды, когда обоим не хватало именно что терпения.
Он молча посмотрел на нее, блаженненькое выражение лица на какое-то время сменилось растерянностью, но потом к нему вернулись покой и уверенность в себе.
– Я просто знаю, – ответил он. Но подходить и обнимать не стал. И правильно сделал.
Когда люди начинают жить вместе по-настоящему, любые секреты должны исчезнуть. Каждый для другого становится открытой ладонью, на которой все черточки можно рассмотреть и безбоязненно дотронуться до любого пальца или подняться выше, к запястью. Но что делать, если один из них ничего о себе не знает, а другой знает слишком многое?
И что идет после «терпения»? Этого она не знала.
Алиса поднялась со скамейки.
– Вам нужны сигареты? – спросила она.