Иван Кондраков – Рассвет Земли (страница 2)

Эту боль я копил внутри. Иногда она прорывалась наружу сквозь гнев и слезы. Но тогда меня не понимали совсем. Я же такой спокойный, как я могу так реагировать? И начинали меня бояться.

– Пойдем погуляем? – звал я кого-то из своих друзей и знакомых. Мне отвечали отказом.

– Нет, я сегодня не могу.

– Нет, мне нужно делать уроки.

– Нет, мне мама сказала не выходить из дома.

Я, конечно, все это принимал. Но мне было грустно, очень грустно. Что же мне сделать, чтобы со мной начали общаться? Как мне изменить себя? Что натренировать? Может быть, лучше учиться? Может быть, тогда меня примут и полюбят?

Я учился все лучше и лучше, но, казалось, пропасть между мной и друзьями все увеличивалась. А боль никуда не уходила. Она только копилась внутри. Что же делать?

Мне даже не приходило в голову с кем-то об этом поговорить. Это же мои проблемы, какое дело другим людям до меня? И с мамой я этим не делился. Ведь я же хороший сын. У меня же нет проблем. Я не понимал, что этим можно делиться. Я не понимал, что об этом можно говорить. Я не понимал, что с этим можно справиться. И я молчал. Спокойный, умный и хороший. Отвергнутый, непонятый, одинокий.

Молчал…

Коридор

Мне снились непростые сны…

Я шел по коридору, и перед самым моим носом захлопнулась дверь. Я глубоко вздохнул. Это была уже двадцать седьмая дверь, которая мне не открылась. Я был обескуражен. Я ведь просто хотел счастья. А мне сказали, что у счастья есть дверь.

И вот я шел по этому бесконечному коридору и пробовал открыть каждую дверь. Одни двери не поддавались, за другими оказывалась пустота, третьи просто приводили обратно в коридор.

Я уже сбился со счета, кажется, это была уже трехсотая дверь. Или уже трехтысячная?

Но я продолжал идти. Потому что мне очень хотелось счастья, и оно стоило того, чтобы к нему стремиться.

Хотя в этом я иногда сомневался.

Темное время

Разрывающее изнутри чувство щемящего одиночества постоянно меня терзало в школе. Может быть, оно началось и раньше, но этого я не помнил. Но я хорошо помнил, как шел из школы домой – грустный и одинокий. Особенно когда, запоздав, брел к автобусной остановке один. Я чувствовал себя одним на всей планете, хотя дома меня и ждала любящая и заботливая мама. Но чувство ненужности постоянно меня сопровождало.

В школе несколько лет подряд я был дежурным по кабинету информатики и раз или два в месяц убирал кабинет после уроков. Мне нравилось это делать. Так я чувствовал себя нужным. Я понимал, что делал что-то полезное для людей, осознавал свою ценность. Поэтому мне очень нравилось подолгу и тщательно мыть пол, вытирать пыль, расставлять все по местам.

Если не это, то зачем я вообще нужен? Зачем я нужен на этой планете? Зачем я нужен такой – необщительный, замкнутый, весь погруженный в себя? Как я могу быть такой кому-то интересен? И как вообще кто-то может обратить на меня внимание? С такими мыслями я медленно и печально шел домой.

Мне мало кто звонил и приглашал куда-то. Каждое приглашение я воспринимал как праздник и радовался ему, как ребенок, хотя был уже в старших классах. А может быть, я оставался где-то внутри себя ребенком, одиноким и брошенным. Почему я себя таким чувствовал, я не знал. У меня же были папа и мама. В общем-то, у меня были друзья, с которыми я иногда виделся, и в целом хорошо проводил время. Но в одиночестве – а практически всегда я и был в одиночестве – я чувствовал себя покинутым и ненужным, и это разрывало мое сердце.

Потом я стал называть первые двадцать лет своей жизни темными. Такими они и были, хотя мне иногда казалось, что это не только про первые двадцать лет.

Счастье возможно

Изменения начались после двадцати, когда случилась одна, вне всяких сомнений, прекрасная история.

По всем рейтингам я был одним из лучших студентов механико-математического факультета МГУ имени Ломоносова, если не самым лучшим. Я очень любил математику. Разбираться в доказательствах, видеть красоту и стройность математической мысли доставляло мне истинное удовольствие. Я уже и сам доказывал новые теоремы и гипотезы. Часто сами преподаватели обращались ко мне за помощью. Мой научный руководитель очень меня ценил и видел во мне большую перспективу.

После ночи, проведенной за доказательством очередной теоремы, я стоял и смотрел в открытое нараспашку окно. Я жил на семнадцатом этаже главного здания МГУ, мне дали эту комнату после того, как в ведущем математическом журнале была опубликована научная статья, в авторах которой – совместно с ректором – числился я. Я стоял и смотрел на высотки Москвы, весь погруженный в свои мысли.

Приятель вчера рассказал мне, что сталинские высотки в Москве построены в соответствии с симметричными геометрическими пропорциями, и мне захотелось самому в этом убедиться. Я взял бинокль и стал их рассматривать.

И вдруг что-то блеснуло перед глазами. Как будто солнечный свет, отразившись от окна одной из высоток, хотел мне сообщить что-то важное. Я еще не понял, что именно, но мне показалось, что он пытался до меня донести образ девушки. Девушки с длинными черными волосами, которая смотрела в окно.

Я не очень понял, как такое возможно, и продолжил смотреть на высотки. Да, определенно каждая из них – это симметричная геометрическая фигура. И определенно она была прекрасна. Так же прекрасна, как та теорема, которую я доказал с ректором. И так же прекрасна, как эта девушка.

Это была очень странная для меня мысль, я всю свою жизнь мог видеть красоту математических доказательств, но не людей и тем более женщин. А тут я отчетливо ощутил красоту темноволосой незнакомки. Посмотрев еще раз на сталинскую высотку на Котельнической набережной, я снова поймал этот образ. «Это же невозможно!» – кричал мой мозг. «Поверь, возможно все», – шептало сердце.

Я не мог поверить и решил, что это последствия тяжелой ночи. Я прилег на кровать. Но сердце билось все сильнее, и притяжение не отпускало. Глаза были закрыты, но я все видел перед собой эту красивую девушку с длинными черными волосами. Я уже не сомневался, что она красивая. Я уже видел, где она живет, и знал, как ее зовут. И я уже не мог оставаться на месте.

Я вспомнил ту девушку, которая снилась мне в детстве, когда я сидел над тарелкой и отказывался есть, и это была именно она. Решившись, я вышел на улицу, купил цветы и поехал к ней.

Когда я подошел к дому, я увидел, что входная дверь закрыта на домофонный замок. Но через пару секунд из подъезда выбежали дети. Я обрадовался и вошел внутрь. А дети почему-то смотрели на меня и хитро улыбались.

Поднявшись на восьмой этаж, я повернул направо. Тут же открылась дверь, и из квартиры вышла она. Я улыбнулся и протянул ей цветы. Конечно, я уже знал ее имя.

– Пойдем погуляем, Катя? – просто предложил я.

– Пойдем, Ваня! – просто согласилась она.

Я взял ее за руку, мы вышли во двор и пошли на прогулку. Кажется, счастье вошло в мою жизнь. И почему-то я был уверен, что теперь оно останется навсегда.

Целостность

Уже после окончания университета я начал интересоваться духовными практиками, стал изучать, как общаться с духами, взаимодействовать со стихиями и исцелять людей. Врожденные сильные интуитивные способности и упорство позволили мне быстро набраться достаточно опыта, чтобы посвятить этому свою жизнь. Но страхи и сомнения одолевали меня. Я колебался: сложно было отринуть привычную жизнь и полностью посвятить себя новому, неизведанному. Сомнения разрывали меня. Окончательное решение помог принять случай, который произошел со мной, когда я возвращался домой после очередного тренинга. Хотя, оглядываясь назад, я понимаю, что внутри решение было давно принято, просто нужно было осознать его и последовать зову сердца.

«…Вернись к себе! Вернись в свое тело! Вернись к себе!» – казалось, что все это, гавкая, как будто кричала мне какая-то собака, которая стояла надо мной и лизала мое лицо, а я лежал на спине, пока еще не в силах открыть глаза. Время от времени она отбегала и начинала прыгать вокруг меня и лаять. В моей голове вертелись эти слова, и у меня было стойкое впечатление, что произносила их именно та собака, мысленно транслируя их прямо мне в голову.

Помимо этих слов в голове была боль. Сначала я ее чувствовал весьма смутно, потом все сильнее и сильнее. Наконец, я открыл глаза. Точнее попробовал разлепить веки. Мне удалось это не сразу. Как будто почувствовав это, собака снова подбежала ко мне, стала лизать мне веки – и я наконец открыл глаза. И тут же на меня обрушилось небо. Все бескрайнее летнее небо упало на меня со всей своей необъятностью, ослепляя своей мощью и глубиной. Оберегая свое зрение, я вновь закрыл глаза. Но небо осталось внутри и начало распирать всю голову. Боль нарастала.

Я снова открыл глаза и попробовал осмотреться. Как выяснилось, я лежал на асфальте, в довольно неудобной позе. Рядом никакой собаки не было. Я попробовал пошевелиться. Во всем теле отозвалась боль. Я снова посмотрел в небо. Оно уже не пыталось на меня упасть, а вместо этого тихо и спокойно говорило: «И это пройдет».

А что пройдет? И почему у меня так болит голова и все тело? И куда делась собака? Что вообще происходит?

Я начал вспоминать. Медленно и постепенно я начал понимать, что произошло до того, как я оказался на асфальте.