Иван Киреевский – Том 3. Письма и дневники (страница 70)
54. А. П. Елагиной
Целуем ручки, челом бьем, падаем до ног за ваши драгоценные два послания, из которых последнее от 31-го прочли сию секунду. Виноваты, что сами так долго к вам не писали снова: третий день чиним перья, а они, окаянные, видно, размокли от вод и чинятся медленнее, нежели когда-либо. За советы благодарим усердно. Бодрость возвратилась к нам вместе с ясною погодою. Петру Васильевичу вода как с гуся вода, он от них как ни в одном глазе, а я, грешный, присужден был заключить с доктором капитуляцию, на основании которой от пития водного вовсе отбоярился, зато меня купают ежедневно не только в воде, но и в грязи минеральной. Посмотрим, это чистилище не удалит меня от полей Елисейских или приблизит к ним. Наш Франценбрунн понемножку просыпается, вина этому — ожидаемый через 10 дней проезд римского кесаря[932] с супругою и многочисленною свитою[933]; здешний militar inspector[934], начальствующий над 3 человеками гарнизона, со вчерашнего дня уже начал расправлять усы и галстук.
Планы наши вот такие: подивясь величию кесаря и справясь с заветным числом ванн и стаканов, мы с Петром Васильевичем около 17-го или 18-го числа совокупно оставляем Франценбрунн и едем в Карлсбад, быть может, через Мариенбад и Konigswarte, соседственный замок князя Меттерниха[935], с изящным парком и любопытным собранием монет. Из Карлсбада Петр Васильевич к вам в Дрезден, а я прямо в Прагу учиться по-чешски и заготовлять фатеры в надежде, что вы не замедлите удостоить вашим прибытием. Прага не город, а чудо, это все говорят. О 16 1/2 талерах вы повторяете в каждом письме аккуратно, мы об них и без того не забудем, но, Бога ради, скажите, отправил ли <?> в Вену мой чемодан с шубою и доставил ли вам квитанцию, с помощью которой легко бы отыскать оный. Если нет, сделайте милость, прикажите приструнить трактирного оратора, не то смерть как боюсь остаться без чемодана и без шубы: у нас теперь уже морозит ночью. Простите, будьте здоровы и веселы душою, почтеннейшая — хотел сказать — Авдотья Петровна, но ей-ей прозаично, позвольте отныне навсегда звать вас в письмах тетушкою: оно как-то ловчее. Итак, прощайте, почтенная тетушка, а милым кузинам Марье Васильевне[936] и Лилушке[937] поклонитесь и благодарите за добрую память.
Что вы скажете на наши планы? Так как Титов намерен здесь остаться не долее 18 сентября, то и мне кажется, что я лучше поступлю, если выеду не 13, а также 18 и вместо 10 дней пробуду в Дрездене дня 2 или 3, чтобы нам долее можно было пробыть в Праге, и Прага, я уверен, что вам понравится, судя по всем описаниям о ней. Мы здесь покуда находились в исправности, и мне тут и сидеть, и ходить хорошо; мы ходили многое множество, читаем Краледворскую рукопись[938] и купаемся аккуратно, а сверх того я глотаю ежедневно 8 стаканов
55. А. П. Елагиной
<…> Наконец мы сегодня в 6 часов поутру явились сюда и теперь только в 4 версты от русской границы. Пишу к вам несколько строчек для того, чтобы вы о нас не беспокоились и чтобы скорее получили вести. Мы ехали долее, нежели предполагали, потому что с самого выезда нас и днем и ночью провожал беспрестанный дождик, который только со вчерашнего дня несколько поунялся, а вследствие дождей нам почти на всякой станции должно было мазать колесы, что задерживало довольно долго. За исключением этих дождей мы ехали до сих пор, слава Богу, вполне благополучно, и я теперь нахожусь здрав и исправен на русской границе. Погодина во всю дорогу была так здорова, как я не ожидал от нее; она много поправилась, посвежела в лице и не отстает от нас ни за обедами, ни за ужинами; но с Погодиным случилась беда уже перед самой бродской гостиницею, а именно: расплачиваясь с извощиками, он потерял бумажник со всеми деньгами, точно так же, как вы в Праге; по счастью, денег было не больше 100 серебряных гульденов. Княжевича больше чем узнаешь, тем больше любишь: это человек необыкновенный. Несмотря на погоду, путешествие было вообще приятно. Авось, и святая Русь меня примет любовно в свои объятия. Теперь уже скоро надеюсь обнять наших, а в Киеве жду писем от вас. Из Киева же я к вам еще напишу.
56. А. П. Елагиной
<…> Вот я наконец и на святой Руси, я в славном граде Киеве, и отсюда, по данному обещанию, опять пишу к вам несколько строк, да имеете обо мне вести. Видите ли, какой я аккуратный. Пусть же сии мои похвальные поступки и вам послужат примером. Мы приехали сюда 14 октября рано поутру, третьего дня отправили в Крым Княжевича и сегодня же, вероятно, отправим свои стопы далее, домой. Я говорю мы, потому что отправляюсь до Долбина вместе с Погодиным. Киев мы покуда очень мало могли рассмотреть, потому что нас с давнего времени мочил почти беспрерывный дождь, который превратил все киевские улицы в совершенные болота, а нынче после долгого отсутствия в 1-ый раз наконец проглянуло солнце. Мы уже 3-ий день живем у Максимовича, который перевез нас к себе после отъезда Княжевича и вообще к нам очень любезен. Он не переменился ни капли, кроме того, что ректорство его по необходимости сделало деятельнее; впрочем, это ему не по нутру, а через неделю он подает в отставку от ректорства.
Целую ручки у Авдотьи Петровны, нашей доброй, любезной, дорогой. Что за Киев, прелесть, а погода кара Божья. Ныне выезжаем. А у меня есть огромный мраморный отломок из Десятинской церкви и первая монета русского времени отца Донского[943]. Кланяемся.
М. П.
Почтенная и дорогая Авдотья Петровна, дней через 5, если Бог даст, надеемся мы быть в Белёве, увидим всех ваших, тут наговоримся мы о вас и направим путь наш в Москву. Здоровье мое ежедневно поправляется все более и более, надеюсь, что в Москве совершенно восстановится. Марье Васильевне мое почтение, маленькую Лилочку целую.
Много уважающая вас и преданная Е. Погодина.
Из богоспасаемого града Киева в немецкий град Дрезден посылаю душевный поклон мой вам, Авдотья Петровна, Марья Васильевна и Елисавета Алексеевна, желаю удачного там пребывания и желанного возвращения в Москву белокаменную.
Часто вспоминающий о вас Максимович.
Поклонитесь от меня Армфельду, если повстречается вам, и вспомните обо мне перед Мадонною[944].
57. Н. М. Языкову
Христос воскресе!
Крепко тебя обнимаю и благодарю за твои два письма, которые я получил. Но сам покуда пишу только несколько строчек, почтового ради поспешения, больше буду писать в следующий раз.
Начну с того, что от всей души поздравлю тебя с племянником[945]! Что ты не говоришь о пользе, которую деревня приносит твоей деятельности, но вот тебе еще новая причина приехать, по данному обещанию, в Москву. Нельзя же тебе не встретить и не приветствовать этого дорогого гостя. Тут должно рушиться и софистическое твое уверение, будто бы все и не видавши можно себе вообразить, ты, конечно, теперь этого не скажешь.
Перед Катериной Михайловной мне чрезвычайно совестно. Но я непременно представлюсь ей, как скоро только узнаю, что это возможно будет сделать.
Спасибо тебе за
Над песнями я работаю. Несколько студентов доставили мне еще около 300 нумеров, между которыми есть неизвестные мне, а все вообще важны как варианты. Некто Трубников[947] доставил мне свадебный обряд с песнями, прекрасно записанный, из Тамбовской губернии. Это все приобретения весьма хорошие.
Но покуда главное дело справиться с изданием. Вот тебе на суд два предложения с двух разных сторон о напечатании песен безо всяких издержек: Селивановский предлагает в Москве, а Одоевский в Петербурге. Покуда еще не знаю в подробности их условий, но, как скоро приведу в известность, напишу тебе. Оба имеют и выгодные и невыгодные стороны. Селивановский не так надежен и ужасно медленен, зато близко; Одоевский надежен совершенно, но в Петербурге, а я не знаю еще, как скоро его типография может печатать. Но обо всем об этом буду писать аккуратнее, справившись аккуратнее.