Иван Карасёв – Любовь нужна всем (страница 13)

Мать от такого неожиданного преображения дочери даже пустила одинокую слезу – вырастила себе смену – и за компанию с мужем опрокинула пятьдесят грамм. Раздобревший отец сунул ей рубль на мороженое. Анжела про себя усмехнулась родительским щедротам, за кого её держат, за пятиклассницу что ли? Однако вида не подала, сунула мятую бумажку в красный кошелёчек, отделанный синими и белыми бусинками, чмокнула папочку в щёку и удалилась в свою комнату, оставив счастливых родителей с недопитой бутылкой «Столичной».

Причина охватившего Анжелу трудового энтузиазма крылась в полученной от Павлика утром долгожданной новости: в воскресенье съезжает с родительской квартиры. Снял в Черёмушках однокомнатную в блочной пятиэтажке. Конец вечным поискам места для уединения, постоянного ожидания, что не вовремя вернётся кто-нибудь из обитателей данного угла. Как тогда, весной, в общежитской комнате его приятеля. Тот оставил ключ и заверил, что у ребят военка, её не прогуливают. И вот, на тебе, – в самый неподходящий момент, когда Анжела задыхалась от переполнявшего её упоения и едва сдерживалась, чтобы не заорать во весь голос: стены тонкие и хоть в этом приходилось себя контролировать. В самый такой момент заелозил ключ в замочной скважине, она еле успела соскочить с позы всадницы в постель. Внутри всё оборвалось, сломалось с треском деревянной палки, а в дверном проёме показался один из жильцов комнаты. Заболел, видите ли, и с температурой ушёл в общагу. Потом было смешно, особенно, когда Павлик показывал, как вытянулась от удивления физиономия болящего. Но это потом, а тогда пришлось, укутавшись одеялом, выскакивать из кровати, в спешке, прямо на голое тело одной рукой, придерживая это долбаное одеяло другой, натягивать штаны и футболку, совать трусы и лифчик в карманы. И всё это почти на глазах у кайфоломщика, нет-нет да норовившего покоситься в сторону полуголой Анжелы. А Павлик, прикрываясь одним полотенцем, которое они подстелили поверх простыни, заговаривал зубы непрошеному гостю – хозяину соседней койки. Хотя, конечно, гостями там были они.

Теперь с этим покончено, теперь не нужно прятаться, торопиться, постоянно держать в голове, что через час, через полчаса, через пятнадцать минут необходимо очистить помещение, а так здорово лежать рядом в обнимку, притёршись, вжавшись друг в друга, как те две фигурки какого-то знаменитого французского скульптора, что стоят на пустой полочке книжного шкафа в гостиной у Илоны. С понедельника всему этому наступит конец. Ставить предел наслаждению, страсти будут только они сами, и ничья тень не замаячит за дверью!

Однако до понедельника оставалось ещё два дня, два долгих, бесконечных дня без привычных вечеров с Павликом: ему опять некогда. Анжела понятия не имела, чем себя занять. Очередной Дюма – «Десять лет спустя» – дочитан, да и не очень интересной оказалась третья книжка про мушкетёров. Повторять физику, математику невозможно целыми сутками. Надоедает быстро и устаёшь: голова не соображает. Она даже в продуктовый бегала с радостью, сама напрашивалась. Мать только удивлялась, что с дочерью случилось? А дома Анжела, наевшись досыта уроками, включала телевизор в родительской комнате, стоило лишь отцу отлучиться из дома. Мать не претендовала особо на пользование ящиком, ей всё равно: кто-то чешет языком, что-то показывают из старых фильмов или играет музыка – без разницы. Она готова смотреть всё. Отец теперь, когда перешёл с аварийки в депо и имел нормальные, как все, выходные, по субботам чаще всего уматывал на рыбалку, а в воскресенье, отоспавшись за все дни недели, доставал из навесного шкафчика вяленую рыбу и уходил пить пиво с приятелями в гаражах. Там же играли в карты и домино, поэтому на выходных его дома почти не видели.

Так что телеящик – в полном распоряжении Анжелы. Она щёлкала поворотным тумблером старенького чёрно-белого «Горизонта» и пыталась найти что-либо интересное на всех четырёх каналах. Удавалось с трудом, пара уже подзаезженных кинокартин или, хуже того, какой-нибудь дурацкий «Таджикфильм». Смотрибельные передачи программа предлагала по большей части вечером, когда появлялся отец, а мать так и вовсе ложилась спать.

Но время имеет всё же обыкновение проходить, иногда к несчастью, иногда к счастью. Наступил понедельник. Анжела проснулась немыслимо рано для каникульного времени – в восемь часов. Неожиданно для себя сделала зарядку, вспомнила упражнения с уроков физкультуры и дрыгала руками и ногами минут двадцать, потом душ, благо горячую воду уже дали, завтрак – сварила себе яйцо и попила чаю с вареньем. Глянула на большие настенные часы – без пяти девять. Боже, как долго ползут стрелки! Только секундная всё время – тик-так, тик-так, но на минутной это тиканье почти никак не отражалось: двигаться ей лень, не говоря уж о часовой. Та и вовсе будто заснула на одном месте. «Ещё два часа! Как долго!»

Анжела коснулась тряпки, которой они с матерью мыли посуду. Липкая от неотмытого жира, она противно клеилась к пальцам. С такой чистую посуду не получишь, и Анжела намылила её жёлтым обмылком, старательно потёрла зажёванный кусок материи и прополоскала. Так два раза. Наконец за него можно взяться без омерзения. Посуды в мойке стояло немного – три чашки, три тарелки и внизу сковородка из-под картошки. С ней пришлось изрядно повозиться – капельки жира, блестя на свету всеми цветами радуги, никак не хотели исчезать полностью. Всякий раз, когда Анжела поворачивала сковороду в сторону окна, маленькие, словно приклеенные к чёрному, закопченному с годами металлу, частички воды то тут, то там загорались жёлтыми и синими огоньками снова. Красиво, но к жиру Анжела испытывала чувство брезгливости. С этим надо бороться.

Наконец с посудой покончено, а часы, увы, опять продвинулись на полосочку всего – минутная стрелка проползла только четверть круга. Тщательно вымыла руки, теперь – собой заняться. Брови подвести, реснички тоненькие почернить, чтоб заметней стали, накрасить губы, усилить контур глаз, чтоб не казались азиатскими. Откуда у неё этот киргизский разрез? Анжела рассматривала себя. Оценка пять. Брови стали заметны, ресницы почти как у большой детской куклы, – здорово! И глаза скруглились, даже будто побледнее стали, вовсе уже не карие, до черноты. Теперь причёска, ей придать правильную форму: вот так, вот, теперь небольшое, совсем не скуластое, как иногда кажется, личико обрамлял плотный венец густых каштановых волос.

Но время всё ещё тянулось медленно – девять тридцать пять. И сигареты на балконе кончились – не покурить. Анжела присела в единственное кресло в квартире – напротив телевизора. Его протёртую обивку, высвобождаясь из пожизненного плена, грозили пробить стальные пружины, они кололи мягкое место, но почему-то никому, кроме Анжелы, это не мешало. По всем каналам шла какая-то муть: то перестройка и партия, то фильм для детей, вытащенный из совсем древнего загашника, то репортаж из дебрей капитализма. Выключила, уставилась в потолок. На побелке висела мёртвая паутинка с налипшей пылью. До потолка генеральная уборка никогда не добиралась. Там, со стороны улицы, на стыках со стеной расползались узорчатые трещинки. Верхний бордюр обоев в двух местах отклеился и трясся на сквозняке как осенний лист. Квартира давно просила ремонта, но его постоянно переносили с отпуска на отпуск.

Анжела закрыла глаза. Как она не хотела больше это видеть! А ведь придётся. Даже сегодня, ещё час пятнадцать до выхода. Под ухом зажужжал комар. Это он, наверное, зудел у неё в комнате всё утро, так что пришлось укрыться с головой. Анжела свернула отцовскую газету, выждала, пока кровосос сядет на голую руку и с силой хлопнула «Правдой» по назойливому комару. Пятно крови у локтя, оказывается, способно доставить огромное удовлетворение. Но минутная стрелка по-прежнему стояла на месте, ну почти на том же месте. Комара сменила муха, она залетела в открытую форточку и стала носиться по комнате. Большая, чёрная – тяжёлый бомбовоз ежеминутно тупо бьётся об стекло. Бац, бац, бац. Снова понеслась в противоположный угол, безумным пропеллером крутились прозрачные крылышки: наверное, сто движений в секунду. Её не прихлопнешь как комара. Анжела опять прикрыла глаза, попробовала повторять физику, интерференция – это, дифракция – это… Ж-ж-жу – мелькнула перед глазами муха. Не получалось с физикой, мысли всё равно перескакивали на другое, на то, что её ждёт сегодня. На то, что будет сегодня. Нужно просто сидеть в этом продавленном старом кресле и опять попробовать включить телевизор. Не успела, за стеной сосед врубил музыку. Проснулся, он тоже работал в трампарке и, наверное, вчера был в вечер. С утра, значит, свободен и весел, вот и веселится:

Городок наш разделяет река,

Очень разные его берега!

И так обычно до обеда. Одна-две пластинки, от начала до конца, и потом снова. А часы «Заря» – маленькие, овальные с подрезанными, спрямлёнными уголками, показывали только пять минут одиннадцатого. «Нет, торчать дома и тупо убивать время невозможно!» Анжела поднялась, выпрямилась, глянула в окно: там висели низкие, непривычные для июля облака, но хоть не капало. Решение пришло мгновенно – надо пройти пешком две, три, четыре, сколько получится автобусных остановок. Время пойдёт быстрее.